«Сокровища». Евгения Овчинникова

Евгения Овчинникова

Подходит читателям 10+ лет.

Повесть

Начало

Песчаная дорога бежит через поле и теряется в кустах у речки. Потом появляется на другом берегу, но правее — брод идет наискосок. Асе кажется, что линия дороги неправильно составлена, будто разрезанная надвое и неточно подогнанная картинка. Ася слезает с велосипеда, зажмуривает один глаз, вытягивает руки и делает вид, что сводит картинку:

— Хоп!

Теперь пейзаж какой надо.

От реки дорога идет налево, превращается в нитку, огибает сопку и исчезает за ней. У сопки каменистая вершина. Когда Ася быстро-быстро едет на велосипеде, то сквозь свист в ушах слышит, как кричат орлы. И представляет, как они кружат между вершиной и облаками. Ася рассказала об этом сестрам, но те, как всегда, обсмеяли ее.

— Орлы у нее кружат, ха-ха-ха!

— И кричат еще!

— Кар-кар!

— Кар-кар-кар! Орлы у нас не водятся!

— Могут быть орлы! Я читала, они были замечены на границе мелкосопочника! — возмущалась Ася.

— А кондоры не были замечены на границе…. Как его там?

— Казахского мелкосопочника! — выпалила Ася и под смех сестер вылетела из комнаты, хлопнув дверью.

Вот так всегда.

Песчаная дорога ведет в город. Она огибает гору с орлами и тянется по степи, еще два раза ныряет и выныривает из речки, и становится улицей Кызыл Жар — бедной окраиной с деревянными домами и дырявыми крышами.

Но есть еще асфальтовая, прямая, как стрела, дорога. Из деревни она приводит к главному въезду, где стоит стела с названием города. По этой дороге и ездит автобус. Ехать на нем полчаса, хотя на машине можно домчать минут за пятнадцать. В городе автобус развозит пассажиров по ровным, прямоугольным кварталам и останавливается отдохнуть у автовокзала. На одной из этих улиц живут мама с Асей, вернее, сейчас только мама, потому что летние каникулы Ася проводит у тети.  Мама очень занята на работе: то готовит передачу, то ведет прямой эфир или программу поздравлений по заявкам, — и никак не находит времени навестить Асю в деревне. Ася всё понимает и не обижается, но все-таки каждый день в двенадцать часов пригоняет на велике к остановке.

Часов у нее нет, но она всегда знает, какое сейчас время. И сейчас время — ехать обратно в деревню, чтобы к двенадцати быть на остановке у мостика. Ася бросает затею свести дорогу в одну линию.

— Завтра доделаю, подождите пока, — говорит она одновременно речке, дороге и кустам, будто они живые и слышат ее.

Ася поворачивает велосипед в сторону деревни, взбирается на него и сильно отталкивается правой ногой, садится на сидение, ловит ступнями педали и разгоняется изо всех сил. Песчаная дорога гладкая и без поворотов, ехать по ней — одно удовольствие. Даже если соскочишь с нее — ничего страшного. В степи трава давно высохла и топорщится коротенькой щетиной. Нужно заехать обратно в колею и катить, поднимая пыль.

Сегодня ветер разгулялся особенно сильно: крутит пыльные тучи у земли, путает волосы и мешает ехать. Песчаная пыль повсюду, даже если день не ветренный — в носу, в глазах, на полу в доме и на полках полированной стенки, сколько ее ни протирай.

Ася доехала до главной деревенской площади, но на остановке ждать не стала, а спряталась от солнца и ветра в тени бывшей конторы. Автобус опаздывал. На остановке собралась уже приличная толпа — и встречающие, и те, кто собирался в город. Ася ждала, думала о всяком разном и обрывала листья лебеды, которая вымахала в тени.

Показался автобус — белый пазик с голубой полосой. Ася вытянулась и смотрела, как из него вышла бабушка в платке. За ней выскочила пара пацанов, приехавших, как Ася, на каникулы. Они закинули на плечи рюкзаки и, болтая, пошли по мостику. Вышли мужчина и женщина, их радостными возгласами встретили мальчик и девочка, черные от загара. Все они перешли через мостик над оврагом и скрылись в зарослях яблонь-дичек в парке. Водитель закрыл двери, автобус развернулся и уехал.

Пришлось возвращаться домой. Ася пропылила по пустой, вымершей от жары улице. Она оборачивалась и смотрела, как пыль тянется змейкой за колесом велосипеда.

Сестры играли в карты и позвали ее. Надо бы не соглашаться, но Ася обрадовалась приглашению — обычно от нее отмахивались, как от мухи.

Сестрам по четырнадцать. Не будут они с ней просто так возиться, ясное дело. Когда тетя не заставляет работать на огороде, помогать в сарае и по дому, они валяются на кроватях и болтают о мальчиках или сплетничают о деревенских. Или сбега́ют к друзьям кучковаться у старой кочегарки. Или красятся тетиной косметикой, смывают и снова красятся, пока не заругается бабушка:

— Ы-ыш, напучкались! В мое-то время по лбу шшалкнули, вот и вся краска!

Носят сестры одинаковую одежду, одинаковые прически, говорят одинаковыми голосами с одинаковыми интонациями. И между собой похожи, как близняшки, хотя сестры они только двоюродные. Когда люди видят их в первый раз, разглядывают одну и вторую и спрашивают:

— Вы сестры?

— Братья! — в один голос отвечают Ира и Лена и хохочут.

Посуда

— Давайте кто дурак, тот и моет!

— Десять черви!

— И от меня десяточку!

— Беру.

Ася забрала обе десятки и воткнула их в свой карточный веер. Сестры перемигивались, и она посмотрела на кучу отбоя на одеяле — не скидывают ли карты.

Сестры разобрали остатки колоды. Козырь, бубновый король, достался Ире.

— Семь.

— Валет.

— Отбой.

— Подождите, у меня должны быть! — воскликнула Ася. Она перебрала свой веер, но не нашла ни семерки, ни валета. Ковырнула корешок спрятавшейся карты, и веер посыпался на кровать.

Сестры захихикали. Карт было с полколоды. Уже зная, чем закончится игра, посмотрела в открытое окно. Крыша сарая сияет на солнце. По забору идет кошка. Ветки соседской яблони перевешиваются на нашу сторону. Ни один листик не шевелится. Ася тяжело вздохнула.

Через пару минут сестры довольно развалились на кровати и стали совещаться, куда пойти вечером. Без Аси, разумеется.

Посудой завалена раковина, столешница справа и слева от нее. На плите стоят две пустые кастрюли, тоже грязные — в них тетя Маша варит еду утятам. На столе — оставленные сестрами с последнего чая стаканы, ложечки, пустое блюдце из-под варенья, доска для хлеба, на ней — нож и крошки.

Ася залезла в шкаф и достала оттуда эмалированный тазик для посуды, поставила его на плиту. Потом открыла стоявшую рядом с газовым баллоном железную флягу и набрала оттуда в тазик несколько ковшиков воды. Щелкнула выключателем на красном газовом баллоне, чиркнула спичкой — и под тазиком вспыхнуло голубое пламя. Пока нагревалась вода, сортировала посуду: тарелки в одну башню, чашки — в другую.

Мыла посуду так.

Сначала нужно помыть ее в мыльной воде. В первую очередь — чашки, они чище и не пачкают воду, за ними — тарелки и остальное. Потом вылить старую воду и набрать новую, подогреть и перемыть все по второму разу с мылом.

Вылить мыльную воду, набрать новую, нагреть и ополоснуть первый раз. Опять вылить воду, набрать новую и, не подогревая, ополоснуть второй, последний раз. После этого полагается вытереть всю посуду полотенцем, но Ася пропускает вытирание и сразу составляет посуду в шкаф — пусть сама стекает. Протерла стол, поставила на место стулья, смела крошки веником к печке.

— Ленка, воды принеси-ка! — крикнула бабушка. Ася прислушалась — сестры болтали в детской и просьбу не слышали. У бабушки скрипнула кровать, и пока она не вышла и не увидела Асю, та юркнула на веранду, обулась на застекленном крыльце и, отодвинув тюль, выбежала во двор.

Во дворе — цветник с ромашками и мальвами, пара кустов крыжовника, который не хочет плодоносить, у песчаного пятачка — гараж. Дядя Миша забыл закрыть ворота, и Ася подошла к гаражу, чтобы закрыть, но прикоснулась к одной створке и отдернула руку: железо раскалилось от солнца, которое перевалило на другую сторону улицы и жарило изо всех сил. В гараже — мотоцикл с люлькой. Люлька — тоже раскаленная.

Дядя Миша не разрешает заходить в гараж, поэтому, пока его нет, Ася осмотрела полки, потрогала все банки, баночки и бутыльки с подозрительной жидкостью, по очереди вытащила и осмотрела кисти для краски из банки с водой, побултыхала бензином в канистре. Потом оттирала пальцы тряпицей, чтобы ушел запах бензина, но получилось только хуже — ветошь испачкала руки черным маслом. Пришлось мыть руки в зеленоватой пахнущей воде в баллоне за домом.

Хотелось в туалет. Унитаз в доме опять сломался, ходить приходится в туалет у сарая. Но его охраняет индюк. Ася пометалась туда-обратно. Хотела пристроиться в кусты смородины, но окно спальни было открыто и из него доносились голоса сестер. Увидят — засмеют, как в прошлый раз. Чтобы оттянуть встречу с индюком, Ася пошла смотреть на сокровища.

Сокровища

В дальнем углу огорода, у малины (чтобы никто точно не нашел), между третьим и четвертым кустом закопана жестяная коробка из-под печенья. Ася пробиралась к ней, представляя себя секретным агентом на задании. Она оглянулась на дом только один раз, чтобы не выглядеть подозрительно. Словно по делам, прошла вдоль грядок с зеленью и овощами, потом свернула к ягодам.

— Жарко сегодня, не правда ли? — спросила она у малинового куста, будто прогуливалась и заговорила с ним от скуки. Куст кивнул на ветру вверх-вниз. — Хочется, чтобы поскорей стало прохладнее. — Куст молчал.

Напевая и проводя пальцами по кончикам листьев малины, Ася добралась до нужного куста и там бросила притворяться и опустилась на колени. Оглянулась — отсюда ее не было видно из дома, ее скрывали кусты смородины и крыжовника.

Ася копала голыми руками. Земля была горячая, сухая, больше похожая на коричневый песок. Коробочка была закопана неглубоко. Ася с трудом открыла заржавевшую крышку, но сокровища доставать не стала — руки еще пахли бензином, маслом, испорченной водой и были зелены от лопуха.

В коробочке лежали: деревянный чертик размером с мизинец, красная лохматая резинка для волос, почерневшее кольцо с ненастоящим бриллиантом, календарик с красоткой и круглая картонка с кошачьей мордой на одной стороне и японскими иероглифами на другой.

Ася, на случай если кто-то пройдет по огороду, загородила коробку собой. Никому нельзя видеть сокровища, иначе волшебство исчезнет. Они были ее собственными, и тайна тоже была ее собственная, и никто не знал, что она у нее есть. Поэтому Ася перепрятывала коробку: на огороде, за баней и за гаражом, в курятнике, за собачьей будкой — в общем, там, где никто не подумает искать.

— Мои сокровища, — прошептала Ася, любуясь.

Чертика она добыла сама. У них с мамой в городе есть сосед, а у соседа — резная дверь. Говорят, он сам ее сделал. На двери чего только нет — цветы и дерево, на котором сидит кот, облака и солнце, поверх них вырезано «СПАСИ И СОХРАНИ». Подальше от дерева — церковь с куполами. Ниже — ад, страшные люди, кастрюли и казаны. И чертики.

— Безвкусица, — говорит мама.

Прошлой зимой Ася заметила, что некоторые чертики не вырезаны на деревянной двери, а приклеены к ней. Двенадцать в ряд, почти у самого пола. Крайний чертик так заманчиво выдавался вперед, что одним вечером Ася пришла с ножом и, задержав дыхание (вдруг увидят!), встала на колени и поддела чертика под спину. Он не поддавался. Ася пробовала со всех сторон. За дверью раздались шаги, Ася с перепугу ковырнула изо всех сил, и чертик отвалился. Ася схватила его и бросилась домой. Оказалось, что черт оставил на двери одну ногу. Но так было даже интереснее. Ася покрасила его черной гуашью. Гуашь таяла на жаре и пачкала остальные сокровища, поэтому чертик лежал в сторонке.

Красную лохматую резинку Асе прислала мамина подруга из Германии. Она приехала в посылке между конфетами, в красно-зеленом пакете, и была такая красивая, мягкая, и пахла сладостями, что Ася ни разу не решилась повязать ею хвост. Смотрела, трогала нежные красные ворсинки.

С перстнем все понятно. Мама отдала ей свой, старый. Просто сняла с руки и отдала.

— Вырастешь — и будешь носить, — сказала мама.

Он велик Асе даже на большой палец ноги. Ася примеряет кольцо каждый день. Если как следует потереть его зубной щеткой, металл и фальшивый бриллиант засияют. Но Ася не чистит кольцо слишком часто — вдруг сотрется.

Позапрошлогодний календарик Ася хранит с трепетом. На обратной стороне — загорелая девушка в красном купальнике выходит из озера. Руку запрокинула за голову. С руки и с темных, зачесанных назад волос стекают капли воды. Смотрит прямо на тебя, улыбаясь. Вот бы быть похожей на нее! Края календарика обтрепаны. В городе Ася носила его в портфеле. Иногда доставала и любовалась. Но в деревне сестры заметили календарик и обсмеяли. Ася обиделась и спрятала его вместе с остальными сокровищами.

Круглую картонку с иероглифами Асе подарила Вика Кузнецова. Мама сказала, что иероглифы на картонке — японские. Когда Ася смотрит на них, она представляет себе Японию.

Все сокровища напоминают о маме, о городе и о далеких местах, куда Ася поедет, когда станет взрослой. От них пахнет одновременно их с мамой квартирой, подъездом и заграничной посылкой с печеньем и конфетами, поездами и самолетами, на которых Ася не то что не летала, но никогда их не видела.

Ася посидела над коробкой с сокровищами еще немного и, когда стало совсем невтерпёж, закопала ее под кустом крыжовника — там точно никто не найдет.

— Не скучайте, — сказала она сокровищам. — Я скоро вас навещу.

 Она направилась к калитке, которая вела в сарай, к туалету и к Премерзкому.

Премерзкий

Ася взяла прислоненную к забору палку и осторожно открыла калитку, просунула голову в щель и оценила обстановку. Двор перед сараем был пуст. Дядя Миша размахивал вилами в конце двора — перекидывал накошенное сено в сенник. Слева из открытой двери сарая слышалось хрюканье свиньи. Дальше за дверью — низенький ивовый плетень, оттуда выглядывают пушистые желтые головы и доносится тихое кряканье. Индюка не было видно, но он, скорее всего, сидит в засаде в сарае, напротив двери в уличный туалет, и поджидает Асю.

Ася оценила расстояние до туалета и прикинула, сколько бежать. Выходило секунд пять. Она тихонько, стараясь не скрипеть калиткой, вошла во двор и, держа наготове палку, кинулась к двери. Но на полпути из сарая с победным криком выскочил индюк и с гоготом бросился на Асю. Она заверещала и, держа палку перед собой, отступала спиной, к дяде Мише. Пока индюк примерялся, с какой стороны напасть, дядя пришел на помощь.

— А н-ну, я тебе! — крикнул он из-за Асиной спины, и оттуда же в индюка полетела деревяшка, да только тот успел увернуться. — Иди, отсюда, давай, — дядя Миша вилами загнал индюка в сарай, наподдал ему напоследок и закрыл дверь на задвижку.

Ася — сил нет терпеть — бросилась в туалет.

Индюка дядя Миша принес с работы зимой. К лету он вырос в гору перьев и мяса с отвратительным характером. С утречка мерзкий индюшара выходил во двор и стоял у двери в туалет, поджидая первую жертву. Если приходил дядя Миша, он с недовольным ворчанием убирался обратно в сарай. Но если выгонять корову приходила тетя Маша, ей приходилось брать палку и отбиваться. В первый же день Аси в деревне Премерзкий определил ее как самую слабую и налетал каждый раз, когда она приходила в сарай.

Выйдя из туалета, Ася перегладила всех утят — они не боялись, забирались на руки и нежно пощипывали; потрепала за морду дворового пса, встала на короб с кормом и заглянула в сарай — под маленьким окошком без стекла разлеглась в загоне громадная свинья.

Дядя Миша закончил перебрасывать сено и смотрел на сарай. Каждый раз, когда он думал о судьбе сарая, его круглое лицо становилось таким печальным, что дядю хотелось обнять и пожалеть.

— Сносить или чинить? — спросил у самого себя дядя Миша. Он прислонил вилы к забору и высморкался, тоже печально.

Сносить или чинить сарай — было важнейшим вопросом. Дядя Миша размышлял о нем утром, днем и вечером. Советовался с тетей Машей, соседями и односельчанами.

— Чинить? — неуверенно предположила Ася.

Дядя Миша вздохнул в ответ. По мнению Аси, сарай был прекрасен — и разноцветные заплатки на крыше, и лопнувшая стена, словно разошедшаяся под тяжестью лет. Трещина тянулась сверху донизу, и самая широкая часть была на уровне глаз Аси, так что удобно было заглядывать внутрь. В самом сарае Асе тоже нравилось. Деревянные настилы вытерлись до круглых дыр. Бревна-опоры за годы прикосновений стали гладкими и блестящими.

Этим летом трещина стала шире, заплаток на крыше — больше, а дыры в полу круглее, иногда корова застревала копытом. Ни на ремонт, ни на стройку денег не было. Дядя грустнел с каждым днем. Асе тоже становилось грустно рядом с ним.

Она помогла подмести двор и, пока дядя Миша не выпустил Премерзкого, вышла через калитку обратно в огород.

— Премерзкий, — сказала она и шагнула до куста смородины, — отвратительный, — Шаг к грядке с зеленью. Дальше пошло быстрее. — Гадкий. Противный. Гнусный. Дурной. Мерзопакостный. Поганка.

Так скакала до дома. 

Коньяк на дубовой коре

В доме стояла тишина. Сестры ушли. Бабушка спала. Оказалось, что вернулась из школы тетя Маша.

Она сидела за кухонным столом, обложившись листочками, тетрадями и записочками, и сверяла записи, тыкая пальцем из одной писульки в другую.

— Так, замочить кору на 15-20 минут в горячей воде… Из сахара — карамельный сироп…, — тетя Маша заметила Асю. — Девки опять заставили посуду мыть?

Ася не знала, что ответить. Врать вроде как не хорошо, но, если сказать правду, сестрам влетит, а потом влетит ей от сестер. Пока она раздумывала, тетя догадалась сама.

— В карты проиграла? Они никогда кастрюли не вымоют.

— И карты в отбой скидывают!

Сестры и правда всегда торопились и оставляли грязные кастрюли на плите, как будто не заметили. Но тетя Маша была занята записочками и снова склонила к ним свою завитую барашком голову.

— Месяц в тепле… отфильтровать… месяц в темноте… так… Насыщенный коричневый цвет и ярко выраженный аромат!

— Это что? — поинтересовалась Ася. — Рецепт?

— Коньяк! — довольно ответила тетя Маша и принялась складывать бумажки в одну стопку. — Домашний коньяк на дубовой коре. Из самогона. Надо у Дубининых литров двадцать заказать. На все дни рождения, до самого Нового года хватит! Кто делал, говорят, от настоящего не отличить. Может, продадим еще.

Она взяла сумку и достала из нее крошечный кошелек.

— Сходи в аптеку, возьми там… — тетя завозилась, отсчитывая монетки.

— В аптеке же нет ничего, — возразила Ася.

— Трава всегда есть, — ответила тетя и высыпала деньги Асе в ладошку. — Две пачки дубовой коры.

— И хлеба нет, — напомнила Ася.

— Возьми тогда еще. — Снова возник кошелечек. Тетя достала оттуда единственную бумажку. — Смотри, чтоб вчерашний не подсунули.

— Маня, ты пришла? — донесся скрипучий бабушкин голос.

— Пришла, — крикнула в ответ тетя.

— Обутки надеть помоги! Девки-то, заразы, смылись до вечера шариться!

Тетя ушла помогать бабушке, а Ася достала из шкафа матерчатую сумку и выбежала во двор.

Наперегонки

Аптека и магазин были рядом. Можно доехать по своей улице, но можно дать круг по главной дороге. По своей — ближе, но гонщики, скорее всего, сидят возле остановки у мостика. После обеда они собираются в овраге, а если печет солнце — прячутся под мост, очень удобно. И гонять по главной дороге удобнее, она выложена хоть и побитым, но все же асфальтом, а улица, где стоит дом тети, засыпана гравийкой, и велосипед кряхтит «хрым-хрым-хрым-хрым», подскакивая на крупных камнях.

Ася прикрепила сумку к багажнику, вывела велосипед за калитку, выехала на площадь перед мостиком и затормозила. Спустила одну ногу и вытянула голову, высматривая гонщиков. Тихо и пусто.

— Эй, вы здесь? — позвала Ася и задержала дыхание, прислушиваясь. Только шум ветра и шорох песка, змеящегося по земле. — Ну, я погнала, — на всякий случай предупредила она в пустоту.

Ну и ладно, без них тоже хорошо. Она глубоко вздохнула от предвкушения скорости. Оттолкнулась и разогналась за секунды.  

Песчаная обочина у дороги — ровная, гладкая. Одно удовольствие катить по ней. Велосипед несется как будто летит — ни камушков, ни колеи. Ася набиралась смелости оторвать руки от руля. Так может Лена — раскинуть руки и нестись, запрокинув голову, и не падать! Ася попробовала отпустить руль, но переднее колесо мгновенно повело в канаву справа, и Ася судорожно схватилась за резиновые рукоятки и выровняла велосипед как раз в тот момент, когда сзади раздался протяжный свист. Гонщики!

Пока Ася разгонялась, не услышала, что они выскочили из-под моста и нагоняют ее. Двое мальчишек и одна мелкая девчонка на двух велосипедах. Девчонка сидит пассажиром на багажнике, но этот велосипед не отстает, а, наоборот, гонит впереди.

— Давай-давай-давай-давай! — они закричали, засвистели, и Ася вытянулась в струнку и закрутила педали что было сил, однако правая нога сорвалась, и велосипед опять повело. Ася выровняла руль, но потеряла время — мальчики догоняли.

— Мишка, давай! — крикнули из-за спины.

Как зовут гонщиков, Ася не знала, и сейчас не понимала, кто из них Мишка. Они уже поравнялись с памятником Ленину, он стоял посреди заросшего полынью огромного пустыря, огороженного забором. В конце забора гоночная трасса заканчивалась, и туда Ася еще ни разу не приехала первой.

Она всем сердцем, которое, казалось, вот-вот выскочит и полетит впереди велосипеда, потянулась к уголку забора и закрутила педали сильнее, но все же… сердце вернулось на место и заколотилось — от страха. От того, что Асю несло на огромной скорости, которой она уже не управляла, от явственного ощущения, что, потеряй она руль, она выскочит прямо в канаву или со всей силы ударится об один из бетонных столбов, маячивших впереди. И она перестала крутить педали, и сила, несшая ее вперед, стала слабеть, слабеть. И вот один из велосипедов поравнялся с ней, вот обошел ее на колесо. И вот конец забора, и ее соперники притормаживают и останавливаются, и она тоже — не доезжая до них. Страх наконец уходит, но появляется досада на себя.

«Вз-з-з-з-зж» — раздался из-за спины рев мотоцикла.

— Эй, шпана, а ну я вам! — рявкнул мужской голос, перекрикивая рев мотоцикла. Дядя Ерболат, сосед по улице, притормозил между Асей и гонщиками, кричал и даже потряс кулаком в воздухе. — Че творите? Бошки поразбиваете! Больница не работает! — Он отпустил тормоз, и мотоцикл уехал. 

Гонщики спешились и, хитро улыбаясь, смотрели на Асю. Ася впервые рассмотрела их внимательно: обычно они, обозвав ее, сразу уезжали. Велосипеды были обычные, старые, как у Аси, так что дело не в них — отметила она про себя. Оба гонщика были на голову выше Аси, а пассажирка на багажнике — совсем маленькая. Мальчики загорелые, в мятых футболках и линялых шортах. Девчонка — в бело-голубом китайском платье с крылышками.

— Дура? — сказал старший с еле заметной вопросительной интонацией, словно уточнял у Аси, дура ли она.

— Сами идиоты? — ответила она так же.

— Ну давай тогда, — сказал старший и развернул велосипед с пассажиркой на багажнике.

Они поехали обратно к мостику. А Ася подумала, что в первый раз они обозвали друг друга не зло, а как добрые знакомые. Она не стала забираться на велик, а повела его за руль, в крутую горку, на вершине которой стоял магазин с вывеской «На горке».

На горке

У входа в магазин, у тюлевой занавески, стояла и курила продавщица Галя.

— Что, опять обогнали? — спросила она и выпустила семь колечек дыма.

Ася засмотрелась на колечки и забыла ответить. Хотя что отвечать, и так ясно. Она отодвинула серый тюль и вошла в магазин.

— Жизнь — штука такая, — продолжала Галя, хотя слушательница покинула ее, — сегодня проиграешь, завтра — выиграешь. Хотя проигрываешь чаще. Непросто все, короче.

Ася стояла у поддонов с серым хлебом, ждала и смотрела на продавщицу сквозь тюль. Даже через него Галя не казалась симпатичной.

— Страшна-то кака, бедна девка! — говорила бабушка, когда Галя проходила мимо дома тети. — В ранешнее-то время при семье была б, а сейчас… Наши-то ничо, бравиньки, хоть и хабалки.

Галя докурила сигарету, взяла с перил баночку из-под консервов и долго вминала в нее бычок. Потом вошла в магазин и, поправляя резинку на жидком хвостике, нагнулась и прошла под прилавком. И — рраз! — появилась по ту сторону с кружевным чепчиком на голове.

— Что желаете, мадам?

— Хлеб свежий? — строго спросила Ася.

Галя закатила глаза.

— Откуда в заду алмазы в субботу вечером? Вчера утром привезли, и до понедельника уже не будет.

Ася сдулась и протянула Гале деньги.

— Ну ладно, давайте четыре.

— Тете привет передавай, — говорила Галя, отсчитывая мелочь на сдачу. — Скажи, Наташка поступила куда хотела. Самый высокий балл по математике на потоке. Чтоб мы без Марии Петровны делали.

Галя высыпала Асе в ладошку горсть мелочи.

— И передай еще, что в понедельник сахар завезут. Камнями, но дешевый. Для варенья сойдет.

Ответив «ага» и «угу», Ася запихнула буханки в сумку, мгновенно забыв о каменном сахаре и высоком балле. Уже наступил вечер. Не закрылась бы аптека.

В больнице заколочены окна, и, честно говоря, ездить рядом Ася побаивается, хоть главная дверь и приоткрыта — в приемной дежурит фельдшер. Чтобы попасть в аптеку, нужно проехать через больничный сад, усаженный ранетками-дичками. Яблочки размером с ноготь есть невозможно — гадость, но когда ударят первые морозы, кожица на них сморщится и станет красной, и вот тогда сами яблочки станут мягкими и кислыми. Можно обрывать их и засовывать в рот горстями. Ася старалась думать о приятной кислоте ранеток и не смотреть на страшные заколоченные окна.

Ася так торопилась, что срывались ноги с педалей. Аптекарша уже собиралась домой, надевала уличные туфли вместо шлепанцев.

— Сауле Жанатовна, подождите, меня тетя прислала! — задыхаясь, воскликнула Ася с порога.

— Конечно-конечно, — ответила аптекарша. — Что тете нужно? Заболел кто-то? У меня и нет ничего особо.

— Нет, мы будем делать коньяк из самогона, и нам нужно две пачки дубовой коры! — выпалила Ася.

— Ну Мария Петровна дает, — рассмеялась Сауле, а Ася подумала — не сболтнула ли она чего лишнего.

Аптекарша принялась искать по пустым полкам. В аптеке, как и говорила тетя, почти не было лекарств. Пачки сборов и трав, упаковки аспирина, активированного угля и витамина С — вот и все.

— Вот, нашла! Две последние!

Сауле Жанатовна отвернулась вместе с коробками, и Асе показалось, будто сдула с них пыль. Потом поставила коробки на витрину. Ася вытряхнула на прилавок все монеты, что были. Пока аптекарша считала, осмотрела коробочки. На них — дубовый лист и надписи: «Дуба кора» и ниже «Quercus cortex». Интересно, почему дуба кора, а нарисован лист? Ася почитала «Применение» и еще повертела коробку.

— Сауле Жанатовна, тут срок годности, посмотрите. — Ася протянула коробочку аптекарше.

— Ах, в самом деле! Два года как просрочен. — Она открыла коробку и понюхала кору. — Вроде, пахнет как надо. Не знаю. Бери бесплатно, я спишу. Может, для коньяка и сойдет.

Ася сгребла и монетки, и кору дуба.

Когда вышла из больничных ворот с сумкой на багажнике, в которую плотно набились две упаковки дубовой коры и четыре булки хлеба, издалека увидела, как разворачивается на пятачке у мостика автобус.

Автобус! Вечерний! Как она могла забыть! Если мама приехала на нем, то она уже идет к дому тети по их улице. Ася вскочила на велосипед и, повернув на свою улицу, увидела на другом конце женскую фигуру. Не веря своим глазам, погнала к ней. Но фигура оказалась не мама.

— Таня приехала!

Таня

Старшая двоюродная сестра шла по дороге, подсвеченная оранжевым закатом. Высокая, стройная, с длинными ногами — точь-в-точь девушка на обороте календаря. Но обычно прямая спина — сгорблена, голова опущена. На плече — сумка.

Ася притормозила прямо перед сестрой. Таня всегда обнимала и тискала Асю при встрече, но сейчас, не поднимая глаз, сняла тяжелую сумку (на плече остались полосы от лямок), и поставила ее на сидение велосипеда. Ася молча развернулась, и они пошли к дому: Ася вела велосипед, Таня шла, поддерживая обе сумки.

Ася поняла — что-то не так, и украдкой оглядывалась на сестру. Дошли до калитки. Таня забрала сумки и придержала калитку, чтобы Ася завела велосипед во двор. На крыльце Таня сбросила с ног шлепанцы, поставила сумки у вешалки в прихожей. Из кухни вышла тетя Маша:

— Ася, кору принесла? — и остановилась, увидев Таню. — Татьяна, а ты чего здесь? Говорила, учеников много…

Татьяна молча и ни на кого не глядя прошагала в детскую мимо бабушкиной комнаты, хотя всегда в первую очередь заходила к бабушке, и в детской легла на свою кровать лицом к стене.

Ася и тетя Маша остановились на пороге, а Таня затихла и лежала не двигаясь. Из комнаты пришла бабушка и тоже остановилась на пороге, позвала негромко:

— Татьян, ты чо приехала?

Таня не обернулась.

— Не сладилось чиво? — спросила бабушка.

Таня не отозвалась.

Потоптавшись в дверном проеме, все озадаченно разошлись.

— А я грила — неча ее в город отправлять. Сомустят в институте этом, — шептала бабушка на кухне.

— Она уже окончила, — спокойно возразила тетя. — Отлежится к вечеру и скажет.

— Может, заболела? — предположила Ася.

Бабушка прошуршала в свою комнату. Тетя разбирала сумку с корой и хлебом на кухне.

— Опять вчерашний!

— Теть Маш, у коры закончился срок годности, Сауле Жанатовна отдала бесплатно.

Тетя нахмурилась. Она рассмотрела обе коробки, открыла, понюхала.

— Вроде нормальная.

Ася тоже понюхала — пахнет. Тетя опять читала рецепт коньяка.

— Теть Маш, а что с Таней?

— Не знаю, — пожала та плечами. — Видишь — не отвечает. Вредная, как бабка. Отойдет, и нормально все будет.

— Ничово я не вредна, поговори мне ишшо, — пробурчали из бабушкиной комнаты.

Тетя высыпала кору в три глубокие тарелки.

— Замочить на 15-20 минут в горячей кипяченой воде.

Тетя поставила чайник и, когда он забурлил и выпустил из носа густую струю пара, сняла его с огня и залила коричневую стружку кипятком.

— Ну все. Сейчас запарим, потом высушим. Завтра засыпем в самогонку. Михаилу надо сказать, чтобы к Дубининым сходил. Я уже заказала.

Ася по очереди наклонялась над тарелками и нюхала пар.

— А у нас возле пожарной части растет дуб.

— Наверное, какое-то другое дерево, у нас не растут дубы, — рассмеялась тетя.

— Нет, точно дуб! У него такие же листья. — Ася ткнула в картинку на коробке. — Правда, он еще маленький. Мы с мамой сорвали с него листья и положили в энциклопедию!

— Дуб тебе… Когда математикой заниматься будем? Матушка твоя попросила подтянуть тебя.

— Да ну ее, эту математику, — вздохнула Ася.

И тут из бабушкиной комнаты донеслось:

— Ись-то кода?

Ужин

Готовили ужин. Чистили картошку. Тетя Маша порезала ее соломкой. Высыпали картошку на огромнющую сковородку. Ася резала хлеб. Тетя Маша принесла из кладовки трехлитровую банку простокваши и стала разливать ко кружкам. Бабушка еще раз зашла на кухню. Ткнула Асю в ссутуленную спину:

— Чиво скукурючилась-та? Крива вырастишь.

Бабушка всегда так — крива вырастишь, чово сидишь, чово стоишь и чово ты кака-то не така.

— Запо́н-та одень, одёжу замарашь, — сказала она тете Маше.

Бабушка все комментирует и всеми недовольна. Всеми, кроме Тани. Когда Таня была маленькая, бабушка сидела с ней, поэтому Таня умеет говорить на бабушкином языке. Никто уже не говорит на бабушкином языке, даже ее пятеро детей, кроме одной старшей внучки. Таня даже писала диплом по диалектам Забайкалья. Или как-то так.

Ася сбегала в огород, надергала лука, укропа и петрушки, сорвала несколько мелких колючих огурцов. Зелень и огурцы были вялые — из шланга не поливали из-за того, что не было света, а ведрами на наносишь на весь огород. Она ополоснула все в эмалированном тазике. Уже темнело.

— Иди, зови дядю Мишу и девчонок, — попросила тетя Маша.

Ася знает, где Лена и Ира — на трубах за котельной. Там они собираются с другими деревенскими ребятами. Туда она, конечно, не пойдет — сестры прогонят. Но для виду Ася вышла за калитку, посмотрела вправо-влево и пошла в сарай звать дядю Мишу.

Дядя Миша ставил на место метлы, вилы. Премерзкий был закрыт вместе с курами, сидел в углу, раздувшись, как гигантский мяч. Кур, сновавших туда-обратно, он явно презирал и не смотрел на них, и когда Ася подошла и показала ему язык, издал презрительный «глык».

Пользуясь тем, что Премерзкий заперт, Ася зашла в сарай. Погладила рыжую корову Марту. Посмотрела на свинью. Свинья занимала весь загон, даже разворачивалась в два приема — такая громадная выросла. Тетя Маша собиралась заколоть ее зимой перед Новым годом и продать половину — хватит на ремонт в доме.  Свинья разлеглась на боку и похрюкивала: только что наелась, в корыте были остатки комбикорма.

— Дядь Миш, почему свинья не гуляет, как остальные? — спросила Ася.

— Я раньше выпускал во двор погулять, а потом она заленилась, — ответил дядя. — Видишь, как отъелась. — Он перегнулся через ограду и похлопал свинью по боку. В ответ она пошевелила ушами.

Пришли домой с дядей Мишей, когда стемнело. Следом явились сестры. Они зажгли четыре фитилька и разнесли по комнатам: бабушке, в ванную, в детскую и один — на стол в кухне.

— Тань, встала, поела бы, — просила тетя Маша дочь.

Таня не пошевелилась.

На ужин была жареная картошка с простоквашей, огурцы и зелень с огорода. Зелень и огурцы не резали, ели вприкуску.

— Простокиша-то тепла, — сказала бабушка. 

Ее ворчание осталось без ответа.

— Михаил, к Дубининым съезди сегодня, — говорила тетя Маша. — Ждут, когда самогон заберешь.

Дядя Миша кивал.

— Сколько там?

— Двадцать литров.

— Ого. Не много?

— Ну смотри сам: у тебя сначала день рождения, потом у Тани. Потом Новый год и Рождество, потом у Ленки.

— Не размахнулась-то на полгода?

Тетя Маша фыркнула.

— Продадим половину, и на ремонт. Сегодня съезди, ждут.

Пили крепко заваренный чай. Сестры выставили на стол хлеб, масло, варенье, сахар. Сахар покупали не россыпью, а похожий на гигантский застывший леденец. Дядя колол его молотком — получились острые куски. Девочки облизывали куски и смотрели сахар на свет: фитильки местами просвечивали бело-прозрачную толщу.

— Чай-то забелите, без молока хлышшете, — снова ворчала бабушка на сестер, которые не любили чая с молоком.

— Пусть пьют как хотят, — ответила за дочь и племянниц тетя Маша.

Когда доели, тетя сказала Лене и Ире мыть посуду. Те не стали спорить на этот раз — собирались завтра отпроситься на дискотеку, поэтому стали мыть.

— Аська, по программе читай давай, — скомандовала Лена.

Она по просьбе Асиной мамы следила за тем, чтобы список литературы на лето был прочитан, и вычеркивала книгу, когда Ася ее заканчивала.

— Я и без тебя собиралась, — проворчала Ася.

Она принесла «Малахитовую шкатулку». На тонкой зеленой обложке был нарисован бородатый мужчина, держащий в руке сияющий камень. Книга плохо открывалась, поэтому за едой читать ее было неудобно, и Ася после ужина пристраивалась к фитильку.

Козлик с серебряным копытцем скачет по сугробам. Вот он запрыгнул на еловую лапу, вот — на крышу избушки, и еловая ветка качнулась. Козлик тоненький, изящный, непохожий на бородатых и пузатых деревенских козлов. Он бьет ножкой по снегу на крыше, и из-под копытца вместе с разноцветным сиянием летят драгоценные камни. И зима превращается в яркое, теплое лето. Такое же теплое, как кухня, в которой Ася читает книгу.

Потом фитилек догорел, упал головкой в жир и погас.

 — Девчонки, придется плести. Думала, до завтра хватит, — сказала тетя.

Как плести фитильки

Девчонки вымыли посуду и протерли стол. Тетя Маша принесла из спальни старую простыню, наполовину уже пущенную на фитильки. Примерилась и оторвала длиннющую полосу шириной сантиметров пять, потом еще и еще. Она кидала их на стол, а девочки брали их и разрывали каждую вдоль еще два раза, чтобы получилось три полоски для косичек. И начали плести косички. Косички должны быть плотные. Если заплести слабо, косичка не будет держаться, а она должна торчать вверх и не тухнуть. Одна полоса длиной выше Аси.

Света в деревне не давали уже года два. Жили с фитильками, свечами и керосиновыми лампами. У кого были аккумуляторы — подключали их к лампочкам и телевизору.

Ирка и Ленка болтали о мальчиках и дискотеке и переходили на шепот, когда тетя Маша проходила мимо. Дядя Миша шумно полоскался в ванной. Тетя Маша готовила в предбаннике место для коньяка: расстелила простыню. Доставала из погреба пустые пыльные банки.

— Михаил, давай заканчивай, мне банки мыть. Да езжай за самогонкой уже, пока те спать не легли.

Дядя Миша закончил фырчать и брызгать водой. Из ванной донеслось громкое шуршание — дядя растирался полотенцем. Переодевшись, он вышел из дома, и со двора раздался рев мотоцикла. Обычно Ася открывала ему ворота, но сейчас было лень вставать.  Тетя Маша несколько раз подходила к Тане и наконец понесла ей в комнату картошку и простоквашу.

Девочки плели косички, притихли, зевали — сонное занятие. Бабушка ходила из своей комнаты в кухню, из кухни в ванную. Ворчала, советовала.

— Ты крепше бери, как плетешь-та, глянь, гореть не будут…

— Воды опять на дне, чиво не принесли-та…

— Што за халат-та несуразный. Раньше така материя была, сносу не было! Было у меня платте с огурцом…

— Маня, скажи Людке, чтоб купила мне материю! Новый халат с ее пошью.

Когда на столе вместо полос появились длинные косички, Лена пересчитала их и поставила на стол блюдца с отколотыми краями, старые плошки и тарелки, которые было не жалко. Девочки скрутили каждую косичку плотно, как ленту серпантина, и разложили по блюдцам и плошкам. Тетя Маша принесла из погреба банку со свиным жиром, и осталось только плюхнуть на каждый фитилек столовую ложку жира и поставить тарелки на два холодильника в предбаннике. К утру жир растает, пропитает фитильки, и завтра вечером их можно будет зажечь.

В темноте снова проревел мотоцикл дяди Миши. На веранде загремели бутылки — они с тетей Машей носили их в предбанник.

— Девчонки, почитайте бабушке, мне банки надо перемыть, — крикнула из ванной тетя Маша. Из ванной донеслось бряканье банок и плеск воды.

Ира и Лена смылись из дома, пока тетя Маша не видела, и Ася пошла читать бабушке. Бабушка успела умыться, раздеться и устроиться на кровати. На столе лежала книжка про Анжелику. Ася больше любила «Лунный камень» или, на худой конец, Агату Кристи, но делать нечего. Ася устроилась на стуле, подвинула ближе фитилек, чтобы лучше было видно, и открыла Анжелику на заложенной странице.

— Где закончили в прошлый раз? — спросила она у бабушки.

Бабушка была неграмотной, но помнила книги наизусть и точно могла сказать, где остановились вчера.

— Но куда бы ты хотел, чтобы я их отвела…

Ася нашла нужный кусок и начала читать:

«— Но куда бы ты хотел, чтобы я их отвела, Никола́? Посмотри, что с ними сделали… Они умирали с голоду! Я привела их сюда не для того, чтобы им причинили зло, а чтобы отдать под твою защиту. Ты ведь такой сильный, Никола́.

В растерянности Анжелика прижалась к Никола́ и смотрела на него так, как не смотрела никогда».

— Што за баба. То один, то другой, — прокомментировала бабушка.

Ася подождала, пока она закончит, и продолжила:

«Но он будто не замечал этого и, качая головой, твердил:

— Я не смогу всегда защищать их… этих детей благородной крови. Я не смогу.

— Но почему?! Ты сильный! Тебя боятся.

— Я не так силен…»

— А мужик-та ссыкливый, — проскрипела бабушка.

«…Ты измотала мое сердце. Для парней вроде меня, когда в дело вмешивается сердце, начинаются глупости. Все летит к черту. Иногда по ночам я просыпаюсь и думаю: “Берегись, Каламбреден… Аббатство Виселицы уже не так далеко…”

— Не говори так. Я редко прошу тебя о чем-то. Никола́, мой Никола́, помоги мне спасти детей!»

Бабушка заснула через двадцать страниц. Но завтра вечером она точно процитирует последнее предложение, которое услышала.

Уходя, Ася задула фитилек.

Бабка-соседка

Утром была суббота, а в субботу убираются у бабушки Майер. Ее дом и дом тети разделяет несколько метров земли с забором посередине.

— У-у-у, не хочу опять к ней! — возмущалась Лена.

Лена всегда возмущается, поэтому никто ей не отвечает, все заняты своими сборами. Ира собралась помогать, хотя гостит у тетки и помогать у бабки не обязана, но все равно собралась. Собралась помогать и Ася.

Тетя Маша пыталась поговорить с Таней, но та по-прежнему лежала на кровати и вздыхала.

Бабушка заходила в комнату Тани, гладила ее по плечу.

— Не заладилось чиво-то, знамо дело, — вздохнула она.

Расспрашивать и тормошить Таню все побаивались, поэтому оставили в покое.

— А ну собирайся! — рявкнула тетя Маша на Лену, потеряв терпение от нытья. — На чьи марки одежду тебе покупаем?

Лена, побурчав для виду, конечно, собралась. Взяли с собой ведра, тряпки, мыло. Ася тащила деревянную швабру — любила держаться за ее гладкий черенок.

— А Дубининым за дедов Шмидтов в два раза больше платят! — возмущалась Лена по дороге, тихо, чтобы не слышала мать.

— У Шмидтов дети не такие жадные, — повторила Ася слова, когда-то сказанные тетей.

Майериха встречала их на крыльце в нарядном платье. На голове накручен тюрбан, губы накрашены лиловой помадой. Девчонки захихикали, опустив головы — бабка была тугоуха.

— В кухне углы в прошлый раз плохо промыли. Печку топили на неделе, надо прочистить и кругляши промыть. Холодильник в этот раз надо отмыть, — не здороваясь, начала она.

— Зачем ей холодильник, если света нет? — закатила глаза Ира.

— Надо же чем-то нас занять, — прошептала в ответ Лена.

— В огороде две штакетины покосились, — продолжала бабка.

— Михаила пришлю, — ответила тетя Маша.

Получили указания по каждому уголку, плинтусу, люстрам, бра, подоконникам, цветам на подоконниках, поддонам под цветами на подоконниках, гардинам, шторам и тюлю. Бабка рассказала, что делать с сервантом, с хрусталем, со стеклом в створках серванта, с полированным журнальным столиком и кнопками в телевизоре (забилась пыль). И еще с ванной, неработающим душем (воды не было несколько лет), унитазом. Перемыть кошачьи миски (да неужели стала кормить кошек?), перемыть посуду, сбегать за мылом, хлебом, спичками и солью. Вытащить все из кухонных шкафов, протереть кухонные шкафы, поставить все обратно. И так далее, и так далее.

— Вот блин заноза, — прошептала Лена, пока бабка зачитывала список указаний. — И не забывает ничего, как по бумажке шпарит.

Распределили полы, шкафы, окна. Асе достался холодильник и шкаф под раковиной на кухне, пара шкафов в предбаннике. Разделили тряпки и ведра. Ведер не хватало, поэтому бабка дала еще пару своих. Дала веник и еще швабру.

— Там мыла и спичек до ядерной зимы хватит! — шептала Ира, которую снаряжали в магазин.

— Больше запасы — спокойнее обстановка в доме! — ответила Лена.

Взялись за работу под пристальным присмотром бабки. Она переходила от одного к другому и пальцем указывала, где дотереть, где доскрести. К Асе не приставала. Ася протирала стоящий в предбаннике футляр с гармошкой – видела такие у себя в музыкалке. Пришла Лена поменять воду.

— Лен, а зачем им гармошка, дедушка Майер на ней не играет? — спросила у нее Ася.

— Заиграешь с такой ведьмой, — фыркнула Лена и кивнула на бабушку Майер, проходившую в прихожей.

На кухне Ася протерла чистый холодильник, внутри у которого было теплее, чем снаружи. Света не давали уже года два. Потом, пока соседка не стояла над душой, вытащила из шкафа кастрюли и сковородки, помахала тряпкой по полкам и запихнула посуду обратно.

— Все сделала, что ли? — подозрительно спросила Майериха.

— Да, вот, посмотрите.

Бабка полезла в холодильник и в шкаф, а Ася ушла в зал, где Лена протирала полки в серванте и, пока не видела хозяйка, не вынимала хрусталь, а возила тряпкой между фужерами и вазами.

— До сих пор стоит. — Показала Лена на коробку конфет, прислоненную к задней стенке серванта.

— С Нового года.

— Испортилась, поди, на такой жаре.

— Может, и нет.

Коробку шоколадных конфет в форме ракушек, морских коньков и креветок вместе с другими сладостями прислала дочка Майерихи еще к католическому Рождеству. Прожилки нежно-коричневого молочного шоколада смешивались с прожилками белого. Фигурки были округлые, ровненькие, не сравнить ни с какими другими конфетами. Створки ракушек так и хотелось куснуть. Морской конек вытягивал губки дудочкой и заворачивал хвост колечком, и это было невыносимо, шоколадно-вкусно. 

— Если взять пару, заметит, как думаешь? — спросила Ася.

Бабка прошла из кухни в спальню, и девочки сделали вид, что поднимают хрусталь, вытирают пыль. Хозяйка попросила тетю Машу протереть подоконники по второму разу и утопала на веранду, из окна было видно, что она прошла в огород.

Лена достала коробку с конфетами и открыла крышку. Пленку соседка зачем-то сняла. Серединка крышки была прозрачная, но по углам конфеты были закрыты.

— Можно по бокам взять.

Ася протянула руку к правому верхнему углу, где в ячейке спал бело-коричневый морской конек. Шоколад был теплый, разогрелся от жаркого воздуха и мгновенно начал таять на пальцах.

— Про-о-о-шка! — раздался голос хозяйки с веранды, она звала своего кота.

От неожиданности Ася вздрогнула, конек выскользнул, шмякнулся на пол, превратившись в бесформенный шмяк.

— Убирай, убирай быстро! — зашептала Лена, закрывая коробку. Она прихлопнула крышку и поставила конфеты миллиметр в миллиметр туда, где она стояла раньше — бабка замечала малейшее передвижение ее вещей.

Ася забегала по залу: чем убрать шоколадное пятно? И не придумала ничего лучше, как собрать его в ладонь. Конек превратился в жижу. Пятно стало еще больше. Хорошо, что ковер скатали перед уборкой. Ася собрала, сколько могла, расплавленный шоколад и метнулась на кухню — полоскать руки в ведре. С ведром она пришла в зал. Шаги Майерихи раздались в прихожей. Лена встала на шоколад, закрывая его подошвой.

Бабка вошла в зал и подозрительно оглядела Лену (та делала вид, что протирает полку, изогнувшись в странной позе), заглянула в спальню и дала еще пару наставлений, как мыть окно, потом утопала обратно в огород. Ася вернулась с тряпкой, и вдвоем с сестрой они отмыли и ногу Лены, и пятно на полу.

— Заметит, как думаешь? — с тоской о потерянной конфете спросила Ася.

— Конечно, заметит, — фыркнула Лена. — Если не помрет быстрее, чем соберется съесть.

— Эх, — вздохнула Ася.

Больше гнева Майерихи она боялась, что от их выходки огорчится тетя Маша. Лена, видимо, думала о том же самом.

Вернулась Ира. Уборку в восемь рук, хоть и с постоянными бабкиными подсказками, закончили быстро. Вытащили тряпки, ведра, на веранду. Ася тащила любимую швабру. Пока девочки обувались на крыльце, соседка достала из матерчатого кошелечка две смятые бумажки по пять марок и отдала их тете Маше. Тетя Маша поблагодарила, бабка — нет.

Обеденный чай и снова коньяк

Дома тетя Маша завела тесто из двух яиц, воды и муки. Жарила на сковородке огромные лепешки. Ели со сметаной и вареньем, пили чай. Даже бабушка не ворчала — так было вкусно. Таню уже не звали за стол. Ася отнесла тарелку и кружку и поставила на стол у кровати. Посидела с сестрой минутку, погладила по плечу. Та лежала лицом к стене и, не оборачиваясь, погладила руку Аси в ответ. Она переоделась в свой домашний халат — голубой с белыми ромашками, застиранный и выцветший, и от этого казалась еще грустнее.

После обеда бабушка ушла к себе вздремнуть, но несколько минут бурчала из своей комнаты:

— И чово учацца в институтах этих… Глупось одна…

— Но мама же училась в институте. И ты. И дядя Ваня, — сказала Ася тете Маше.

— Ай. — Тетя махнула рукой.

Под бабушкино бурчание Лена и Ира быстро помыли посуду (еще не отпрашивались на вечернюю дискотеку) и скорее, пока тетя Маша не попросила прополоть грядки, смотались за котельную.

Тетя Маша принесла тарелки с высушенной дубовой корой. Потом отмерила воду в ковшик и поставила его на огонь. Когда вода закипела, добавляла сахар, все время помешивая, и сделала сироп. Ася крутилась рядом. Тетя Маша поставила ковшик с готовым сиропом на стол. Ася помешивала его ложкой и, когда поднимала ее, за ложкой тянулась коричневая сладость. Она пахла карамельками.

Потом тетя Маша начала готовить банки. Туда она поровну отсыпала дубовой коры, головки гвоздик, кинула молотого мускатного ореха и немного кориандра.

Гвоздика была завернута в газету. Ася взяла одну гвоздичку, раскусила — противно. Выплюнула в ладошку и выбросила в помойное ведро. Потом принялась рассматривать пакетики мускатного ореха и кориандра. Читала описания, залезла пальцем в пакетики, понюхала, попробовала и опять скривилась.

— Теть Маш, у ореха и кориандра тоже срок годности закончился.          

— Да? — тетя взяла оба засаленных пакетика. Края у них были истрепаны. — И правда вышел. — Она попробовала и то и другое. — Ладно, все равно другие сейчас не найдем.

Она в последний раз сверилась с рецептом, добавила карамель и отнесла всё в предбанник — так называли комнату, в которой были двери в ванную и туалет. Там уже была расстелена на полу чистая простыня. Тетя Маша поставила обе банки на простыню и принялась переливать в них самогон. Он был в полуторалитровых пластиковых бутылках. Ася отошла подальше: очень уж невыносимо пахло.

Тетя Маша распределила самогон на глаз, попросила у Аси:

— Шумовку принеси.

Ася принесла шумовку и, отойдя подальше, смотрела, как тетя перемешивает содержимое. Потом они замотали банки полиэтиленовыми пакетами, перевязали сверху веревочками и накрыли полотенцами.

— Завтра будет готово? — спросила Ася.

Тетя рассмеялась:

— Нет, конечно. Через полтора месяца.

Ася прикинула — почти в конце лета!

— Как раз к Таниному дню рождения? — спросила она.

Тетя поджала губы и стала убирать пустые бутылки.

Как готовились к дискотеке

Ира и Лена вернулись с прогулки, и когда тетя Маша сказала им прополоть грядки, поплелись в огород. Ася ушла к Тане, легла на соседнюю кровать и читала вслух «Капитана Врунгеля».

Капитан шел по морю на своей «Беде». Трепетали паруса, ветер обдувал лицо, и никакая жара была не страшна. Когда яхта ухала с высокой волны, соленые брызги летели в лицо и на голые руки. На камбузе сестры мыли посуду, а на носу корабля, подобно морской деве, стоял и смотрел вдаль раздувшийся Премерзкий.

Через час вспотевшие и красные от жары сестры вернулись с прополки. Они отпросились на дискотеку.

— А я-то думаю, что вы такие послушные, — рассмеялась тетя.

Получив разрешение, Ира и Лена принялись готовиться к выходу в свет: натаскали воды, нагрели ее в двух ведрах, помыли волосы, высушили их полотенцем и вышли на солнце: болтали головами вниз туда-обратно — чтобы были пышнее.

Потом втихушку вытащили из туалетного столика тети тушь и тени. Обычно на дискотеку их красила Таня. Но сейчас на просьбу она коротко ответила:

— Отстаньте.

Сестры не расстроились:

— Давай на Аське попробуем!

Аську не спросили, но она была не против и дала себя накрасить. Ее усадили на табуретку посреди детской. Сестры крутились вокруг. Напудрили лицо, и оно стало странным, будто неживым, но веснушки все равно выглядывали. Ася водила по щекам и лбу кончиками пальцев, и пальцы скользили — гладко.

Потом сестры приказали Асе закрыть глаза и красили веки. Тени для век были в отдельной круглой коробочке, коричневые и темно-зеленые. Кисточки касались век, шуршали и покалывали. Потом ее попросили открыть глаза и посмотреть вверх, и Ира, наклонившись близко-близко к лицу Аси, водила кисточкой по нижнему веку, прямо под ресницами. Было щекотно, и кроме кисточки лицо щекотало дыхание Иры, и Ася часто моргала, и Ира приказывала не моргать, но Ася все равно моргала и бесила Иру.

Потом красили ресницы. Тушь была старая, в прямоугольной коробочке и с такой же прямоугольной кисточкой.

— Эх, засохла совсем, — сокрушалась Лена.

— Кипятком ее, может? 

— Поплюйте и разотрите, — буркнула Таня. Она повернулась к сестрам и смотрела на сборы.

Поплевали, растерли. Потом еще. Оглядывались на Таню. Тушь не поддавалась. Подогрели чайник и разбавили кипятком. Пока возились с тушью, Ася сбегала в прихожку и посмотрела на себя в зеркале: бледное лицо и коричневые круги вокруг глаз. Тени уходили в стороны стрелками, от них лицо казалось хитрым, как у лисицы.

Когда наконец размочили тушь, вернули Асю на табуретку в детской. Сначала велели закрыть глаза и трогали кисточкой верхние ресницы. Ресницы становились мокрыми, тяжелыми. Потом сказали открыть глаза и смотреть в потолок. Ася с трудом подняла веки. Когда тушь подсохла, моргать стало легче, но все равно ресницы превратились в маленькие бревнышки, и Ася с трудом разлепляла веки.

— Я моргать не могу, — пожаловалась Ася.

— Моргай через раз, — посоветовала Лена.

Взяли румяна — еще одна прямоугольная коробочка, только румян почти не осталось, по краям замерла темно-бордовая краска. Кисточки для румян не нашлось, поэтому Лена повозила по румянам пальцами и потом прямо пальцами стала красить щеки Аси.

— Разотри получше, а то как матрешка, — советовала Ира.

Лена растерла, и щеки стали гореть.

— Ай, больно уже, — сказала Ася.

— Ладно, всё, — ответила Лена.

Они с Ирой встали над младшей сестрой и разглядывали свою работу.

— Вроде ничего.

— Ага.

— Только стрелки мне такие большие не надо, покороче.

— Ладно.

В дверях возникла бабушка. Она оглядела комнату — к чему бы прицепиться. Выбирать долго не пришлось.

— Чово дефку-то напучкали? Как чертовку.

— Ничово не чертовку, пусть красяца, — коротко ответила Таня со своей кровати.

— Што за мода такая — по улице шарицца, и малу́ю научат, — не успокаивалась бабушка. — Стайку турнуть чистить — и с ног бы упали.

— Баба, не хайлай. Ничо с ими не будит. — Таня даже приподнялась — всегда защищала девочек от бабушки. — Пусь на танцы сходят.

Бабушка боялась ей возражать, но осталась стоять в дверях, смотрела осуждающе, чтобы все точно понимали, что она не одобряет такого поведения.

Ира и Лена под защитой Тани красились, не глядя на бабушку, но все равно нервничали. Ася ушла от бабушкиного осуждающего взгляда на кухню и поставила чайник на газ. Скоро на кухне появились Ира и Лена — надутые, тоже не выдержали. Они принесли с собой кучу термобигудей, завязанных в старый платок. Поставили на огонь кастрюлю с водой, высыпали туда бигуди (они металлически брякали друг о друга), сели ждать, когда они нагреются. Солнце садилось, наступал вечер.

Из сарая с полным ведром молока пришла тетя Маша.

— Долго не шляйтесь, — сказала она.

— Дискотека до одиннадцати, — ответила Ира.

— В прошлый раз кое-кто в двенадцать пришел, — напомнила тетя. Она поставила на стол три трехлитровых банки.

Ася опускала голову, неудобно было показать тете накрашенное лицо. Не дожидаясь просьбы, она взяла со стола для готовки кусок сухой чистой марли, сложила в несколько слоев и накрыла горлышко первой банки и держала марлю, пока тетя не налила молока до краев. Потом вторую. Третья дошла только до половины.

— Меньше давать стала, — вздохнула тетя. — Совсем сухо, давно дождя не было. Надо пастуху сказать, чтобы к речке гонял.

Она унесла молоко в предбанник и, вернувшись, охнула, впервые увидев лицо Аси:

— Господи, зачем ребенка накрасили?

— Просто так.

— Тогда возьмите на дискотеку, раз накрасили, — сказала тетя Маша, и троица замерла, Ася — от счастья, Ира и Лена — от ужаса.

— Ма-а-ам, ну куда ее? Это же дискотека! Она будет мешаться!

— Ну теть Маш, она же маленькая, куда мы ее денем? Она танцевать не может!

— Музыку послушает, посмотрит, — невозмутимо отвечала тетя. — Все время дома сидит.

— Так пусть друзей заведет!

Тетя сделала лицо, при котором спорить с ней было бесполезно.

Ася тут же сорвалась и побежала в детскую, достала из-под кровати сумку со своими вещами и искала самое модное, самое нарядное — белую футболку с цветами и зеленые лосины. Быстро переоделась. Из кухни доносились возмущенные возражения сестер, но они уже затихали, сестры поняли, что Асю придется взять с собой. Асе было все равно, как — с согласия сестер или нет, но она пойдет на настоящую, взрослую дискотеку! И, может быть, ее кто-нибудь пригласить потанцевать!

Она переоделась, причесалась. В зеркале лицо было как маска — черные пятна вместо глаз, красные щеки. Ася потерла глаза пальцами, чтобы стереть часть теней. Но лучше не стало, только пальцы испачкались. Пришлось оставить как есть. Сестры принесли кастрюлю с горячими бигудями в комнату и стали накручивать друг друга, ойкая и отдергивая руки. Настроение у них улучшилось, они снова стали хихикать, кривляться в ручное зеркало и обсуждать, кто придет на дискотеку, а кого не отпустят родители. В кастрюле осталось три бигуди, и сестры прицепили их на Асю: одну на затылок, две — по бокам. Не снимая их, Ася сбегала на остановку к вечернему автобусу, и скоро вернулась — мама не приехала.

Времени до дискотеки оставалось немного. Ира и Лена переоделись, сняли бигуди и, опустив головы вниз, расчесывали волосы пальцами. Потом набрызгали лаком, и волосы стали пышные, но твердые — опусти на них руку, и они отпружинят обратно. Асины завитые локоны нелепо торчали на три стороны.

— Зачем завили? — возмущалась она. — Пойду водой смою.

Но сестры не дали ей уйти и усадили на стул:

— Подожди, сейчас наверх зачешем.

Они собрали волосы Аси в хвост и подняли наверх. Ася сбегала посмотреться в зеркало — непойми что; но времени переделывать уже не было. Солнце садилось, на дискотеку собирались еще при свете, потому что электрогенератора на бензине хватало ненадолго, причем не всегда до одиннадцати — иногда несколько лампочек в зале гасли одновременно с тем, как резко переставала играть музыка, и под разочарованное «о-о-о-ох» молодежь прекращала танцевать, и при свете зажигалок и чиркающих спичек все двигались к выходу. Так рассказывали Ира и Лена.

Втроем двинулись в сторону клуба.

На улице стало прохладнее, хоть солнце еще не село окончательно. Во дворах и на улице, днем почти безлюдных, появились соседи. Выглядывая из-за заборов палисадников и в открытые калитки, они здоровались и передавали привет тете Маше, дяде Мише, бабушке. Спрашивали о Тане. Сестры с удовольствием рассказывали — приехала, лежит, ничего больше не знаем. Соседи кивали.

Так, останавливаясь почти у каждого дома, дошли до поворота. Там сестер ждали трое друзей — Сема, Артур и Коля. Ира и Лена заговорили высокими голосами.

— А Аська с вами чего? — кивнул на Асю Артур.

— Ай, — махнула рукой Лена, — мама сказала, чтоб с собой взяли.

— В клуб? Там же…, — начал Коля, но Лена двинула его локтем, и он не закончил.

С шутками дошли до бывшей больницы. Ася гордо вышагивала впереди, как вдруг поняла — ребят рядом нет. Обернулась — они убегали от нее по дорожке в больничном садике, мелькали между стволов ранеток. Сердце у Аси ухнуло вниз, в дорожную пыль, потом подскочило к горлу и забилось в нем.

— Стойте! — крикнула она, но вместо слова получился чаячий крик.

Она бросилась за сестрами, понимая, что не успеет — те, хохоча, уже забегали за угол. Там, с другой стороны, отогнуто несколько прутьев забора, и пока Ася бежит к дыре, они уже выскочат на тропинку между больницей и рядами гаражей, а там их ни за что не найти.

На дискотеке

Ася добежала до дыры и заглянула: заросли лебеды еще качались, задетые убегавшими сестрами. Нечего было и думать догонять их по тропинке за больницей. Гулять по неглавным улицам, тропинкам и у гаражей Асе было строго запрещено, да она и сама боялась. Ася затопала ногами со злости и стала обрывать листья с попавшихся под руку ранеток. Злясь и пиная камни с дороги, она пошла домой, но вдруг остановилась.

Деревенский клуб был недалеко и по прямой — пройти за магазин на горке и еще немного. Ася потопталась на месте, решаясь.  Солнце уже село, но, если притопить, она доберется до дискотеки до темноты. А там сестры: хоть и бросили ее, но всё-таки — защита.

И Ася сначала пошла, потом побежала по темнеющей с каждой минутой улице. Завидя прохожих, она прятала лицо, чтобы никто из соседей не узнал. Потом встретились Дубинины. Муж и жена шли по улице груженые сумками и окликнули ее:

— Ася, ты чего здесь делаешь?

У Аси забилось сердце, она отвернулась и быстро-быстро прошла мимо, надеясь, что ее не позовут во второй раз.

— Не она это, — сказал муж.

Больше никого не встретив, она дошла до клуба. У бетонного здания толкались кучки народа. Светились точки сигарет. Пахло самогоном — точно так же, как в предбаннике у тети, когда разливали по банкам самогон. Над входом горела единственная лампочка. Из открытой двери была слышна нежная, неторопливая песня. «Медляк», — подумала Ася.

Она вошла и оказалась в прямоугольном зале с лавочками по периметру. В середине зала горела еще одна лампочка, подключенная к аккумулятору. Он стоял на полу, а лампочку прикрутили к диско-шару. Парочки топтались на месте, прижавшись друг к другу — не поймешь, обнимаются или танцуют. Ася замерла в проходе, готовая удрать сразу, как ее увидят Лена, Ира или их друзья. Но сестер было не видать, к тому же было так темно, что они могли ее и не заметить.

Осмелев, Ася прошла к скамейкам и села.. Музыка играла тихо — видно, берегли электричество, да еще и аккумулятор на полу тарахтел и заглушал мелодию. Парочки хохотали и болтали в полный голос, до Аси доносились обрывки смеха, разговоров. Она закрыла глаза и представила, что тоже кружится в обнимку с кем-то, смеется, спрашивает: «Замечательная сегодня музыка, не правда ли?». Чувство было приятное.

— Поблагодарите своих партнеров, — сказал голос в микрофон.

— Спасибо, — раздалось со всех сторон.

— А сейчас — время подвигаться! — произнес тот же голос.

Заиграло что-то быстрое, знакомое, отбивало бум-бум-бум. Захотелось подняться и скакать до потолка. Ася думала, что парочки так и сделают, но они, к ее удивлению, схлынули к скамейкам и расселись. Танцевать осталось трое: пьяный мужчина и две девчонки в мини-юбках. Пьяный раскидывал руки и танцевал так, будто все время кого-то ловил. С раскинутыми руками он дошел и до девчонок в мини-юбках. Те отступали к краю зала, но он все время оказывался рядом, и в конце концов они, недовольно бурча, сели на скамейку. Смотреть на одного пьяного было не интересно.

Сменилась песня. Пьяного увели друзья. Снова вышли девчонки в мини, и еще несколько человек. Некоторые танцевали хорошо. Ася, которая еще час назад думала, что будет танцевать, прилипла к скамейке и стеснялась даже сидеть. Она кусала губы и представляла себя смелой, свободно двигающейся в середине зала, но все равно было не то.

Сестер не было видно. Захотелось уйти, но Ася стеснялась и уйти тоже. Когда переставляли очередную кассету, она встала и направилась к выходу, ей казалось, что все на нее смотрят, — аж волосы на руках встали дыбом.

На улице стояли те же группки. Ася пробиралась между ними, когда от одной компании оторвался парень и направился к Асе со словами:

— Вот! Вот та, которую мы так долго ждали!

— Куда ты попер, это девчонка, отойди, — сказали ему из компании.

Но он успел дойти до Аси, наклониться и щелкнуть фонариком у ее лица. В глаза ударил свет, и Ася тут же зажмурилась и отвернулась. А парень воскликнул:

— Е-мое! Черт какой-то!

Он отошел к своей компании, и они захохотали. Ася простояла столбом несколько секунд, прежде чем до нее дошло, что, размалеванная, в темноте она и правда похожа на черта. Она побежала, расталкивая людей, и бежала до самого дома.

Вечером

— Ах они бессовестные, ну я им дам! — распалялась тетя после рассказа Аси о том, что случилось.

Ася, конечно, постаралась как могла, выставила сестер полными злодейками, злорадно предвкушая расправу над ними. Но все равно было обидно. Хорошо, что темно. Когда тетя зажгла фитилек, Ася тихо расплакалась и, размазывая по лицу тушь, пошла умываться.

Вечер провели втроем: Ася, тетя и бабушка. Дядя ушел в ночную смену.

Бабушка была в хорошем настроении, не ворчала. Когда Ася пришла почитать ей, бабушка полусидела на подушках и смотрела в потолок, шевеля губами, шептала молитву. Ася ждала, когда она закончит, разглядывала иконы на столе, на которых были святые с шариком вокруг головы – как химическая завивка. Она слушала книгу, сложив руки на животе в замок, и крутила большими пальцами друг вокруг друга — сначала в одну сторону, потом в другую.

— От че вытворяет-то! — комментировала она действия Анжелики.

Ася подносила книжку близко к фитильку, чтобы лучше видеть, и, когда переворачивала очередную страничку, замешкалась и страничка загорелась. Старая бумага полыхнула мгновенно и ярко, Ася отпрянула и захлопнула страничку, кинула книжку на пол:

— Ай! Бабушка!

Запахло паленым — огонь успел захватить распущенные, залитые лаком волосы. Ася подскочила и хлопала по ним, опрокинула фитилек, и все вокруг исчезло, остался только голос бабушки:

— Штош вы такие бестолочи-та? И дети и внуки-та!

Ее привычное бурчание, как ни странно, успокоило Асю. Волосы перестали гореть и плавиться. Книжка несколькими красными точками светилась внизу на ковре.

Тетя Маша принесла фитилек и принялась скручивать коврик — жир от фитилька растекся по нему огромным пятном. Ася помогала. Бабушка ворчала-ворчала, потом повернулась к стене и уснула. Тетя и Ася тихо вышли из комнаты.

— Дай посмотрю, — сказала тетя и поднесла горящий фитилек к Асиному лицу, чтобы рассмотреть ее волосы. Ася на всякий случай отодвинулась — не хватало загореться во второй раз. — Волосы сильно обгорели. — Тетя наклонилась близко к племяннице. — Брови и ресницы целые. Испугалась?

Ася кивнула и расплакалась, только сейчас поняла, как сильно испугалась, и снова — от обиды на сестер. Тетя присела на табуретку и попыталась обнять Асю, но она вырвалась, от вредности не хотелось, чтобы ее обнимали и успокаивали. В кухню тихо вошла Таня. Ася увидела ее и расплакалась еще сильнее.

— Ну, что у вас тут? — спросила Таня. — Волосы сожгла?

— Ирка и Ленка на дискотеку не взяли. И волосы сгорели, — всхлипывая, ответила Ася.

— Дискотека для взрослых, — возразила Таня.

— Ы-ы-ы-ы! — завыла Ася от того, что даже Таня ее не понимает.

— Ну ладно, ладно, — вздохнула Таня. — Давай посмотрю, что с волосами.

Ася топнула ногой и вышла из кухни в прихожую, стояла там в темноте и плакала. Тетя и Таня о чем-то тихо говорили на кухне, и Ася старалась плакать потише, чтобы услышать. Закончив плакать, она постояла в прихожей, хотелось, чтобы Таня или тетя пришли за ней, но никто не пришел. Она разозлилась, но вернулась на кухню.

— Отревелась? — спросила Таня. — Давай посмотрю.

Она притянула к себе голову Аси и стала смотреть, поворачивая на свет фитилька. Волосы ужасно пахли.

— Сильно? — спросила Ася.

— Вот тут много сгорело. — Таня коснулась справа. — Давай вычешем и посмотрим.

Ася принесла массажку.

— Этой не получится, — сказала тетя Маша. — Сейчас гребешок принесу. — И она принесла бабушкин бордовый гребешок для волос, в котором зубчики были тонкие, как иголки, и усажены часто-часто. Этим гребешком бабушка расчесывалась после бани перед тем, как заплести косу.

Таня долго дергала и вычесывала опаленный клок, и он стал вонять еще сильнее, и Ася то и дело восклицала «Фу!» и «Бе!» и даже развеселилась, но когда вместе с клоком отвалились волосы ниже скулы, опять расплакалась.

— Придется обрезать, — сказала Таня. — Обгоревших концов много.

Она принесла ножницы, чик — и клок упал в подставленную ладонь сестры. Но запах никуда не ушел — он въелся в щеку и руки. Ася взяла фитилек и посмотрела на себя в зеркало. Обрезанная прядь нелепо топорщилась.

Таня лежала в детской на кровати. Раньше сестра брала Асю к себе в постель, и рассказывала о Солнечной системе или о забайкальском диалекте, ну или об институте. Сейчас она не повернулась и не позвала ее. Ася разделась и улеглась на свою кровать, смотрела, как волнуется на потолке свет от фитилька и жалела себя, обожженные волосы и тушь с ресниц, смытую слезами.

Ася думала о матери, о том, почему она не приедет или хотя бы не позвонит от соседей. Думала, что так и не научилась завязывать шнурки, и осенью в школе снова до слез будет бояться, как бы они не развязались до возвращения домой. И что после уроков дома в пустой квартире совсем скучно даже с книжками и телевизором. И что в школьном туалете старшие девчонки набиваются так, что не пройти ни к унитазам, ни к умывальникам, а попросить пропустить ее Ася сильно, до слез, стесняется. И что ей хотелось, чтобы Таня и тетя пожалели ее сильнее.

Думая так, она заснула.

Как собирались на речку

— Ребенка бросили! — кричала тетя утром.

Ася слушала, не вставая с постели. На кухню не шла, не хотела попасть под горячую руку. Тетя Маша хоть и ругала сестер, но могла прицепиться и к Асе, была зла — сестры вернулись позже разрешенных двенадцати часов.

—  Они тебе ишшо в подоле приташшут, — накручивала бабушка.

Но вот тетя Маша выпустила пар и надавала сестрам кучу указаний: что сделать дома и в огороде. Можно было вставать и идти умываться и пить чай.

— И сводите ребенка на речку, — продолжила тетя Маша на повышенных тонах, как только Ася появилась в дверях. — За лето ни разу не отвели, дома сидит.

Тетя собиралась в школу, надевала блузку с юбкой, туфли на каблуках. Причесалась, взяла в руку сумочку, в другую — сумку, набитую тетрадями. Что за тетради тетя носила летом, Ася не знала и все забывала спросить. Иногда тетя закрывалась в комнате поработать. В тетрадях были разлинованные таблицы. Почерк у тети был непонятный, только что на обложках стояли трафаретные римские цифры: I, II, III, IV, и дальше.

И вот тетя отправилась на работу. Бабушка побурчала про подол и беспутных девок, но быстро выдохлась. Ира и Лена выпрямили спины, подняли головы, заговорили задорно, захихикали, но тихо, чтобы не слышали бабушка и Таня. Ася села за стол, и Лена поставила перед ней чай, подвинула хлеб и варенье. Сестры обсуждали дискотеку — кто с кем пришел, кто с кем ушел, кто подрался. В кухню вплыла Таня. Девчонки замолчали, украдкой разглядывали ее. Даже в застиранном ситцевом халате, подвязанном тонким пояском, с темными кругами под глазами и с собранным как попало хвостом она выглядела как королева. Как красотка с календарика. Не глядя ни на кого, Таня налила себе чай, плеснула в кружку молока, вздохнула и ушла в детскую, и там заскрипела кровать.

— Ну ладно, всё, давай убираться, — сказала Лена, отставляя кружку.

В наказание тетя Маша велела им убрать весь дом, прополоть клубнику, нарвать травы курам и подмести двор у сарая. Сестры начали неохотно, но потом развеселились, начали беситься — кутались в простыни и, завывая, читали стихи.

Пока они были заняты, Ася пошла к сокровищам. Босиком по огороду — земля была сухая, уже прогретая солнцем, оно светило сквозь облачную небесную дымку. Надежды, что и днем будет облачно, не было. Сейчас поднимется ветер, разгонит облака, и солнце запечет изо всех сил. Но пока не слишком жарко, и Ася шла к крыжовнику между грядками, шлепая ступнями по мягкой земле, чтобы поднимались облачка пыли.

— Не заметили ли вы подозрительных людей у секретного объекта? — спросила Ася у морковок. Морковки молчали, опустив ботву. — Будьте внимательнее. Оставляйте караульных круглые сутки.

Ася вырвала с грядки куст лебеды, закрыла им лицо, пригнулась и шла крадучись, вытягивая ноги вперед.

— Пароль на вход — шоколадный конек. Повторить? Шоколадный конек. Спасибо.

Она отодвинула воображаемую тяжелую дверь, как в банковском сейфе, а на самом деле — цветки вымахавшего укропа, упавшие поперек дорожки, и оказалась прямо у крыжовниковых кустов. Оглянулась — никого не было в огороде, никто не смотрел в окно. Она присела на корточки, чтобы крыжовник окончательно скрыл ее из виду, и стала копать ямку.

Все кусты, торчащие из сухой земли, были на одно лицо, и Ася запаниковала, когда не нашла коробки под первым и вторым кустом. Сокровища нашлись под третьим. Ася достала фотографию красотки и рассматривала близко-близко. Нет, Таня и красотка не похожи, совсем разные лица. Но что-то неуловимое, не разобрать — то ли выражение лица, то ли взгляд, были один-в-один. Девушка с календарика смотрела на Асю, словно всё на свете знала, и казалась доброй, близкой и высокомерной одновременно. Так и Таня — всегда с ней непросто.

От дома раздались голоса Лены и Иры. Ася запихнула сокровища в коробочку, прикопала на прежнем месте и, чтобы не запутаться, положила под куст камень размером с кулак. Потом выползла из зарослей крыжовника и сделала вид, что вырывает траву из ближайшей грядки.

— О, Аська уже полет!

— Только не свеклу надо, а клубнику! Пошли, поможешь!

Ася для отвода глаз пощипала траву на огромной клубничной грядке под бурчание сестер.

— Зачем эта клубника вообще нужна?

— Угу, десять ягод поспеют, а полоть-то сколько…

Постепенно сестры втянулись в прополку, забыли о бесполезности своего занятия и заболтали о друзьях и о вчерашней дискотеке, а потом о следующей, которая, если найдут керосин для дизеля, будет в субботу…

Ася вернулась к дому и села на огромное колесо от трактора, в котором на дне лежали остатки воды, именно лежали — густая жижа с зеленью и мелкими мушками, рассекающими поверхность. Ася взяла палку и возила в жиже, разгоняя мушек. Она наматывала тину на палку, потом поднимала и стряхивала обратно, чтобы получился большой шлеп.

— Аська, нарви курам травы! — крикнула Лена с клубничной грядки. — Осталось немножко, и на речку!

За обещание долгожданной речки Ася оставила свое занятие и метнулась к сараю — за его оградой, скрытая от солнца, росла высокая лебеда. Манящая речная вода заставила ее позабыть о Премерзком. Ася открыла калитку и зашагала к задней калитке на узкую улицу, куда утром выгоняли и вечером пригоняли коров.

На половине пути затормозила: из-за угла сарая, где была летняя дача для кур и петуха, выкатился Премерзкий. Распушенный, надутый, как шар. Глаза блестели.

— У-и-и-и-и! — тонко завизжала Ася и метнулась на гору сложенных у забора досок. Дядя Миша ничего не выбрасывал, и доски, большие и маленькие, лежали горой выше роста Аси. Они сыпались на Премерзкого, пока она, в ужасе размахивая руками и ногами, забиралась повыше. Куча досок, со стороны казавшаяся твердыней, оказалась хлипкой конструкцией, и трухлявое дерево разъезжалось из-под ног.

Премерзкий попытался допрыгнуть до Аси, но падал грудью на доски и скатывался на землю. Он забе́гал туда-обратно перед горой, издавая вопли.

— А ну, иди отсюда! — заорала Ася в надежде, что крик испугает его. Но индюк не услышал.

Она вытащила из-под ног длинную тонкую деревяшку, прицелилась и стукнула индюка. Деревяшка переломилась, едва коснувшись головы Премерзкого. Издав бешеный вопль, он с удвоенной силой стал штурмовать гору и клювом едва не достал Асину ногу. Ася прислонилась к забору, на который опиралась гора досок, и была готова прыгнуть хоть в кусты крыжовника с двухметровой высоты. Но на помощь пришли сестры.

Привлеченные треском, визгом Аси и воплями индюка, они прибежали и, оценив обстановку, схватили прислоненные к стене сарая дядей Мишей (как будто он знал!) грабли и метлу.

— Заходим с двух сторон! — азартно крикнула Ира. Им и вправду было весело.

Выставив вперед оружие, сестры двинулись на индюка. Премерзкий надулся еще больше и злобно кулдыкая, прыгал грудью на метлу и на грабли, нисколько не боясь пораниться — перья на груди у него были жесткие.

Сестры победили: Премерзкий дал загнать себя в сарай, а там его закрыли в пустой стайке по соседству со свиньей. Он возмущенно ругался, прямо как человек.

— Что ты там торчишь, спускайся! — крикнула Ира Асе.

Ася стояла с растопыренными руками и ногами и боялась пошевелиться.

— Не могу я спускаться, я сейчас упаду, — ответила она.

— Ты до вечера собираешься стоять? — прикрикнула Ира.

Ася переставила ногу, куча зашевелилась под ней, как живая, и Ася замерла. Лена принесла ведро, перевернула и встала на него. Она протянула руку Асе. Та нагнулась, чтобы протянуть руку в ответ, не удержалась, упала на спину и скатилась вниз. На голову ей посыпались труха и мелкие деревяшки.

— Да что ж такое-то! — возмутилась Лена. — Мы их полгода будем собирать!

Под гневные вопли Премерзкого в шесть рук собрали гору. Потом оказалось, что у Аси на руках и ногах сзади куча мелких царапин, поэтому ее отправили домой, чтобы, пока сестры заканчивают кое-как уборку и прополку, Таня прижгла ей ранки.

— Та-а-ань, — заныла Ася еще на пороге дома.

— Помереть-то не дадите, дурось ваша! — откликнулась бабушка.

Ася показала бабушке и Тане спину и ноги, а те охали, а потом искали аптечку, потом зеленку в ней. Асю положили на кровать, и под ворчание бабушки, сетовавшей, какие дети и внуки безголовые, Таня ваткой смывала пыль с царапин и дула на них, если Ася начинала верещать. Таня домазала зеленкой царапины и сказала, что Ася сзади похожа на бело-зеленую зебру.

— Слушай, волосы ну совсем, — сказала Таня.

— И что с ними делать? — вздохнула Ася.

— Давай подстрижем. Так-то не будешь ходить, — ответила Таня. Она принесла из кухни табуретку и поставила ее перед зеркалом в прихожке. — Садись.

Ася ни за что бы не разрешила обрезать волосы. Никому, кроме Тани. Если Таня сказала — надо резать. Таня взяла простыню для фитильков, развернула и ловко завязала на шее Аси. Все, что она делала, получалось красиво и ловко. Ася закрыла глаза, и — чик-чик-чик! — голове стало легче, и шею защекотали обрезанные волоски.

— Ну все, готово. — Таня сделала последний «чик».

Ася открыла глаза. Из зеркала на нее смотрела невероятной красоты девочка. Загорелое лицо с карими глазами обрамляли короткие, по мочки ушей, темные волосы. Челка (Таня сделала еще и челку) доставала почти до самых бровей.

— Если будет неудобно, поднимешь волосы и завяжешь в хвостик на резинку, вот так, — сказала Таня. — Нравится?

Ася кивнула. Она скатала резинку, которую надела на руку, и собрала в пальмочку на макушке. Получилось очень красиво. Распустила волосы и снова собрала, чтобы проверить, но красиво было и так и так.

— Чово обкорнала-та, лохмата будет. Мать увидит — даст вам, — проворчала бабушка.

— Ничего, к сентябрю отрастет, — ответила Таня. Она собрала веником волосы с пола.

Вернулись Ира с Леной.

— Тяп-ляп, поди, сделали? — предположила бабушка.

У сестер были зеленые руки и сами они с ног до головы были словно разрисованы зелеными полосами — хлестали друг друга лебедой, догадалась Ася. Они увидели новую прическу Аси и захотели такую же. Таня согласилась только на челки и заново развернула простыню. Пока Таня стригла сестер, Ася надела купальник — красный с синим. После стрижки и Лена с Ирой переоделись и собрали сумки с покрывалами и полотенцами, но потом решили, что надо поесть. Уселись есть. И только когда пришла домой из школы тетя Маша, подскочили и, дожевывая хлеб с вареньем, обулись и пошли на речку.

На речке

Солнце ползло к горизонту. У пляжа был перекинут старый мост, который животом выпучивался к воде, и если по нему ехал трактор, проседал еще ниже и трещал старыми балками. Мост вел к деревенским дачам, а за ними — к яблоневым и ягодным садам. Речка, в других местах тихая и спокойная, у пляжа была по колено и такая бурная, что сбивала с ног.

На галечном пятачке, который деревенские называли пляжем, в беспорядке лежали вещи — одежда, обувь, рюкзаки. Четверо мальчишек, с виду лет с десяти до шестнадцати, стреляли друг в друга из водяных пистолетов на другом берегу. Еще один помладше, как Ася, стоял в отдалении, забросив удочку в глубокое место у кустов.

— Пацаны, подвиньте вещи, сесть некуда, — недовольным тоном, в котором слышались интонации и бабушки, и тети Маши, сказала Лена.

Двое мальчиков сорвались, перебежали речку и мгновенно собрали вещи и бросили их в одну кучу, освободив пляж почти полностью. Ловивший рыбу мальчишка посмотрел на суету и не двинулся с места. Ася не поняла сразу — один он здесь или вместе с остальными. Сначала ей показалось, что он острижен налысо, но, присмотревшись, она увидела, что его волосы так выгорели на солнце, что стали под цвет бледной кожи. На фоне других мальчиков, самой Аси и ее сестер мальчик выглядел, как будто попал сюда из середины самой холодной зимы.

Ася раздевалась, украдкой разглядывала его — пялиться в открытую было невежливо. Он стоял по колено в воде, на нем были только купальные плавки и резиновые сапоги. Речная вода иногда переливалась в правый сапог, и, когда он набрался до верху, мальчик согнул ногу в колене, и вода вылилась обратно в речку. Ася рассмеялась. Никто этого не заметил — сестры переодевались, четверо друзей играли, и только бледный рыбак повернул голову и внимательно посмотрел на Асю. Она выпрямила спину и откинула назад волосы, чтобы взлетели от ветра, как в рекламе.

Сестры ворчали: негде было раздеться, некуда сложить вещи, галька впивалась в тело даже через покрывало, а проезжавшие по мосту мотоциклы и машины обдавали их тучей пыли. Но вот по мосту промчался на велосипеде Артур. Он тоже обдал троицу облаком пыли, но в этот раз сестры не выразили недовольства, а подскочили и замахали ему руками. Артур бросил велосипед на съезде с моста и сбежал к пляжу. Ира и Лена защебетали, рассказали, как их наказали за вчерашний побег и опоздание, потом, понизив голос и оглядываясь на Асю, говорили, таинственно улыбаясь. Ася хмыкнула и отвернулась, будто ей не интересно, но прислушивалась.

— Эй, малая! — позвал ее Артур. Ася оглянулась. — Не обижайся, что вчера бросили!

Ася не ответила и отвернулась, но все равно было приятно, что он извинился. Она встретилась глазами с рыбаком. Они секунду смотрели друг на друга, потом мальчик моргнул и смущенно опустил голову, согнул ногу в колене, и из сапога полилась вода. Ася во весь голос рассмеялась. Мальчик посмотрел на нее, улыбнулся и подмигнул.

Артур уехал, оставив сестер в отличном настроении.

— Пошли окунемся, что ли, — предложила Ира.

В речке били ключи, поэтому и в самое жаркое лето вода была холодная. Сестры взяли Асю за руки с обеих сторон и побрели в воду, ойкая и повизгивая. Вода сбивала с ног, но все дошли до середины речки. Потом нащупали самое глубокое место, расцепили руки и легли лицом к течению, держась за дно, чтобы не унесло под мост.

Ася вдохнула воздуха и опустила голову под воду. Холодная вода била по макушке, и Ася выставила руку, чтобы ощутить силу воды, не удержалась, и течение потащило ее назад. Она рванулась, ударилась коленями о камни, вскрикнула от боли, речная вода попала в горло. Ася выпрыгнула из воды, вдохнула воздуха и закашлялась. Пока она пыталась отдышаться, течение утащило-таки ее под мост и, проплывая под ним, Ася задрала голову и полюбовалась на провисающие и местами треснувшие деревянные балки.

— Аська, ты там живая? — крикнула Ира.

Ася в ответ подняла руку с оттопыренным большим пальцем.

По другую сторону от моста речка становилась глубже, и течение замедлялось и вливалось в круглый бассейн, заросший ивами и с торчащими тут и там корягами. Берега и дно здесь были противные, илистые. А еще в прогнивших корягах жили водные жуки. Ася до ужаса их боялась. Казалось, вот-вот один из них вопьется ей в бок челюстями. Она подплыла к берегу и стала выходить из воды, широко шагая, чтобы меньше застревать в скользком иле, но все равно увязла в нем по щиколотку. С грязными ногами, отряхиваясь на ходу, Ася вернулась на пляжик, а там вошла в воду и смыла ил. Мальчишка-рыбак посматривал на нее, делая вид, что не смотрит. Ася вела себя так же.

Она вытерлась полотенцем, морщилась, когда оно касалось царапин. На полотенце остались следы от зеленки, и сестры опять ворчали: полотенце взяли большое, одно на всех, и теперь оно было зеленое, и еще непонятно, отстирается ли. Потом все разлеглись погреться на горячей гальке, лохматили волосы, чтобы быстрее высохли. Солнце садилось, и ушла обжигающая жара. Осталось приятное тепло, журчание речки и ветерок со стороны степи.

Сестры снова стали болтать и не хотели, чтобы Ася слушала.

— Аська, шла бы ты, поиграла с детьми.

Ася несколько секунд колебалась, а потом встала, перешла речку и там, на другом берегу, спросила у рыбака:

— Ну как, клюет?

У мальчика были зеленые глаза и почему-то зеленые веснушки. Вблизи он казался совсем инопланетянином — в семье Аси у всех была смуглая кожа и карие или черные глаза.

— Не очень, — ответил мальчик, а потом протянул Асе удилище. — Хочешь попробовать?

Ася взялась за самый конец, и бамбуковая удочка перевесила и шлепнулась в воду. Они вместе подняли ее, и мальчик помог Асе взять удобнее. Течение мгновенно унесло поплавок вперед, и там он затрепетал в потоке. Пока Ася перекидывала несколько раз удочку выше течения, мальчик сходил на берег и принес небольшое синее ведро.

— Вот поймал, — он сунул ведро под нос Асе.

Ася заглянула. В ведре плавал одинокий окунек. Он посмотрел на Асю и выпустил шарик воздуха.

— Что будешь с ним делать? — спросила Ася.

— Не знаю, — пожал тот плечами. — Кошке отдам, наверное.

— Жалко его.

— Ну да, жалко.

— Давай выпустим? — предложила Ася.

Мальчик забрал у Аси удочку и дал ведро. Она осторожно наклонила ведро над бурлящей рекой, рыбка выскользнула вместе с водой и сразу исчезла из виду. Они постояли, пытались разглядеть ее в реке, но ничего не увидели. Ася вдруг осмелела, повернулась и спросила у рыбака:

— Как тебя зовут?

— Игорь, — ответил он. Он застеснялся, засуетился, уши и лоб покраснели. Он согнул ногу, и из сапога полилась вода.

Ася спросила:

— Зачем тебе сапоги?

— В них теплее, вода нагревается от ног.

— Игорян, собирайся, — крикнул один из четверки на берегу.

— Это мои братья. Я пошел.

Он начал собирать удочку, но к ним подбежали братья. Они отобрали удочку, схватили Игоря за руки и за ноги и потащили на берег. Игорь не пытался выбраться, как будто для него это было привычным.

— Пока! — крикнул он Асе.

На пляже старший из братьев закинул Игоря на плечо, второй стянул с него сапоги, и они похватали свои вещи и прямо так, не вытираясь и не переодевшись, пошли домой. Ася смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

— Аська, ты где ведро взяла? — крикнула с другого берега Лена.

Ася опустила голову — и в самом деле, в руке у нее осталось синее ведерко. Надо было побежать следом за мальчиками, вернуть его, но Асе не хотелось. Она стояла по колено в воде и покачивалась, когда особенно сильная струя пыталась сбить ее с ног. Ася смотрела на красное от заката небо и на свет, который полосами проходил через кусты у берега. По мосту прогрохотал очередной мотоцикл, поднял тучу пыли, и та плавно полетела и заблестела в косых солнечных лучах.

Сестры уже одевались, расчесывали руками волосы. Ася потрясла новой прической, пригладила мокрые волосы. По ощущениям получилась красота. Ведерко сестры предлагали повесить на куст: мальчики вспомнят о нем и вернутся, — но Ася решила взять с собой.

Закат был долгий, сегодня — особенно грандиозный, вытянул длинные тени. Даже вечный ветер, который был таким же привычным, как солнце и воздух, стих: наверное, для того, чтобы люди полюбовались красотой. Жара тоже сошла.

Сестры покопались по карманам и нашли денег на маленькую бутылку лимонада. Зашли за ним в магазин на горке. На крыльце магазина курила и любовалась закатом Галя.

— Добрый вечер, дамы. Принимали молочные ванны?

Девочки засмеялись.

— Скорее грязевые, — пробурчала Галя и притушила окурок в банке из-под шпрот.

Когда девочки вошли в магазин, она уже стояла за прилавком в чепчике.

— За чем пожаловали? Клубничное парфе? Ананасы в шампанском?

— Нам один кубок вот этого выдержанного вина, — сказала Лена, показывая на бутылку «Дюшеса». Она высыпала на прилавок монетки, и Ира стала их пересчитывать.

— Эх, девчули! Женское пьянство в лихие времена!

— Тут не хватает, — сказала Ира.

Но Галя, не считая, кинула деньги в коробку с монетами, взяла бутылку, выудила из-под прилавка открывашку, чпокнула крышечку, и из бутылочного горлышка поднялся дымок. Продавщица стукнула бутылкой о прилавок:

— Ни в чем себе не отказывайте, принцессы!

Девочки снова засмеялись и, по очереди отхлебывая теплый лимонад, вышли из магазина и направились домой. Лимонад был вкусный, ударял в нос сладким запахом и пузырьками газа. Когда дошли до поворота, Ася оглянулась. Галя опять стояла на крыльце и смотрела на закат.

— Смешная она, — сказала Ася.

— Галка-то? Глупости болтает. Давно бы уже замуж вышла.

— Нормально она болтает, — заступилась Ася. — И не надо ей замуж.

Сестры фыркнули.

— Всем надо замуж, — изрекла Ира.

— Мне вот не надо, — ответила Ася, и сестры рассмеялись. — Мама же не замужем. И я не буду.

— И что будешь делать? — поинтересовалась Лена.

— Чего… Индюков разводить буду!

Неторопливо шли к дому. Девочки останавливались поздороваться с каждым прохожим. Их спрашивали о здоровье бабушки, о делах тети Маши и дяди Миши, о том, как поживает Таня (конечно, новость о том, что она вернулась, разнеслась по деревне). Собаки и кошки вышли за ворота и разлеглись на травке или в пыли перед калиткой, не дрались между собой и не лаяли на прохожих. Было красиво и очень хорошо.

Голубые доски

Дядя Миша очень переживал по поводу сарая. Он грустил и постоянно говорил о прогнивших досках на полу и о старом шифере на крыше. В минуты отчаяния дядя Миша то решал ничего не менять («стоял двадцать лет, и еще простоит»), то сжечь сарай («к чертям») и выстроить на его месте новый. Но тогда, опять же, вставал вопрос о стройматериалах. Даже для перестройки сенника нужны были доски, а на сарай — бетон, шлакоблоки, рейки и шифер для крыши. Дядя Миша чинил провисающую над свиньей крышу, тяжело вздыхал и жаловался. Асе было жалко дядю, и она приходила в сарай посидеть с ним. Помогала перемешивать овес для свиньи, подметала двор придерживала прутья метлы, пока дядя связывал их проволокой, которая ломалась и крошилась от старости.

Ася любила сарай и любила дядю Мишу. Вопрос с сараем тянулся, как резина, ему не было ни конца ни края. Был нужен новый сарай, но денег не было и, хуже всего — было непонятно, когда они появятся. Зарплаты и у дяди и у тети не было уже давным-давно. Вместо нее выдавали дрова, индюков, овес, комбикорм, макароны, крупы и сахар.

Потом пришла новость: Кузнецовы достали грузовик пиленых досок, и продают их, для своих, деревенских — со скидкой. Дядя Миша ходил торговаться, но не смог договориться.

— Давай коньяком рассчитаемся, — предложила тетя Маша.

— Как мы им рассчитаемся, если он еще не готов, ты думай? — возмущался дядя Миша.

— Подождут полтора месяца, поди, — сказала тетя Маша.

Но за коньяк не удалось договориться, он был не нужен Кузнецовым или просто у них был свой. И дядя снова приколачивал заплатки, утрамбовывал щебенкой дыры в полу.

Индюк наконец поплатился за свой мерзкий характер. Узнав, что произошло в день, когда ходили на речку, дядя оставил его запертым в сарае по соседству со свиньей.

— Посидит, подумает, — сказал он девочкам.

Тетя Маша рассказала, что такой вид наказания называется «изоляция». Это значит, что агрессивное домашнее животное изолируют от общения с людьми и животными. Все, что ему остается — сидеть в темном углу в одиночестве и думать о своем плохом поведении. Ася надеялась, что Премерзкий все поймет и перестанет нападать на нее и сестер. Она ходила навестить индюка, было немножечко его жалко. Он злобно смотрел на нее и бурчал, и в груди у него что-то клокотало и щелкало. И Ася сразу переставала его жалеть.

Однажды, когда Ася стояла у индюка и скашивала глаза к носу, а он в ответ тихонько рычал, за сараем раздался протяжный свист и грубый мужской голос прокричал:

— Ми-ха-ил!

Ася услышала, как дядя перестал стучать молотком. Голос снова позвал:

— Михаил!

За забором стоял высокий и большой, как медведь, мужчина. Вблизи оказалось, что вся голова у него в шрамах, а шея, грудь и руки покрыты наколками — купола церквей, женские лица, розы.

— Михаил, доски нужны? — спросил мужчина, протягивая руку.

Дядя пожал ее и ответил:

— Нужны. Где уперли?

— Где уперли — там больше нет, — незнакомый мужчина улыбнулся, открыв верхний ряд железных зубов. 

Дядя заколебался. Ася смотрела то на него, то на наколотого гостя. Она знала, что уперли — значит свистнули, стибрили, отняли, присвоили, похитили, стащили, слимонили, прикарманили или просто — украли.

— Много? — с сомнением спросил дядя Миша.

— На новый сенник хватит, — подмигнул наколотый, и тем самым наступил на самое больное место дяди, о котором он, несомненно, знал, как знала вся деревня.

— Сколько? — спросил дядя.

— Договоримся, — неопределенно ответил мужчина. Он отвернулся и сплюнул через дырку в зубах. — Поехали? Машина за углом. Закинем доски и обратно.

— Далеко?

— Да тут рядом.

Дядя стянул через голову фартук, в котором работал в сарае.

— Ладно, поехали, но если плохие — не возьму.

Он повесил фартук на калитку и вышел, оставив калитку приоткрытой. Ася, пользуясь моментом, тихо закрыла калитку с обратной стороны и скользила следом за дядей и наколотым.

Дошли до конца улицы, и наколотый протяжно свистнул. С грохотом завелся и выехал из кустов грузовик с железными бортами.

— Давай в кабину, я в кузов, — сказал наколотый. Он схватился за край борта, поставил ногу на колесо и ловко перевалился через борт. Раз — и нет.

Дядя полез в кабину и заметил Асю.

— А ты куда? А ну, марш домой!

— За сараями? — Ася сделала вид, что испугалась. Дорога за сараями была безлюдной, Асе запрещалось здесь ходить.

— Давай быстрее, не пали контору, — раздался из кузова голос наколотого.

— Ладно, давай залезай, — сказал дядя.

Он подал Асе руку и помог ей забраться по высоким ступенькам. Ася приземлилась на сидение и, чтобы освободить место для дяди, придвинулась ближе к водителю и почти коснулась коленями рычага передач.

— Здравствуйте, — сказала она водителю.

— Здравствуй, краса, — ответил водитель, который, как и первый гость, был покрыт наколками. На его шее было выбито «Оля». Он улыбался, показывая передние железные зубы.

Дядя Миша захлопнул дверь, и грузовик свернул на тропинку, идущую вдоль речки. Чтобы никто не увидел, догадалась Ася. Так, виляя и ухая в ямы, доехали почти до мостика и пляжа и остановились у кустов. Машину заглушили, и водитель выпрыгнул из кабины. Выпрыгнул из кузова и наколотый. Дядя и Ася тоже полезли из кабины, но водитель их остановил:

— Сидите, без вас быстрее покидаем.

Голос у него был хриплый, рокочущий, как будто говорил не человек, а сам старый грузовик обрел голос. Он сунул указательный и большой пальцы в рот и свистнул. Кусты неподалеку зашевелились, и из них выглянул третий наколотый. Как на подбор, решила Ася. Бортик кузова со стороны третьего наколотого откинули, и втроем они (и в самом деле быстро) стали бросать в кузов доски. Дядя Миша и Ася смотрели в заднее окно кабины.

— Хорошие, — сказал дядя.

Доски были не новые, с дырками от гвоздей, но все равно лучше, чем трухлявые деревяшки сенника. Они были разной ширины и длины, некоторые с остатками выцветшей голубой краски.

— Чью-то беседку разобрали, — грустно сказал дядя. — Не хватит на сенник.

— Может, ну их тогда? — спросила Ася, у которой в груди появилось и трепетало неприятное чувство.

Снаружи забросили последнюю доску и закрыли борт. Наколотый забрался в кузов. Водитель уселся на свое место, завел грузовик и стал разворачиваться. Пятачок, на котором грузились, был такой маленький, что разворачиваться пришлось в семь (Ася посчитала) приемов. Машина, заметно осевшая и потяжелевшая, поехала обратно, еще больше припадая на ямах.

Но как только машина выехала на дорогу, невдалеке раздался рев мотоцикла, и спустя секунду раздался громкий свисток.

— Ай-яй-яй, ментяра! — цокнул языком водитель. Он остановил машину и оскалился, глядя в зеркало заднего вида, как к ним на мотоцикле с люлькой подъезжает и тормозит милиционер.

— Ну вот и купили доски, — грустно сказал дядя Миша.

— Я же говорила, — прошептала Ася. — Нас теперь в тюрьму, да?

— Да нужны вы кому, — снова цокнул языком водитель. — Не боись, малява.

— Жолдас Азаматович! — раздался голос наколотого. — Сколько лет, сколько зим!

— У Тулебаевых вчера летнюю кухню на даче разобрали, — без лишних приветствий сказал Жолдас Азаматович. — Не знаете, кто?

— Да кто ж их знает, начальник, — ответил наколотый.

— В кузове что? — спросил милиционер.

— Михаилу Макарычу доски перевозим. Шабашим на казенной машине. Ты уж главбазе нас не сдавай, начальник.

— Михаилу Макарычу? — изумился милиционер.

Дядя, сидевший тихо, открыл дверь и спрыгнул на землю. Он обошел кабину и показался Жолдасу.

— Дядьмиш, и вы туда же! — рявкнул милиционер. — А ну, открывай кузов! — приказал он.

Водитель и наколотый медленно-медленно отодвигали засовы борта. Ася спустилась на землю и тоже обошла кабину.

— Еще и ребенка с собой взял! — Жолдас от изумления снял фуражку и снова надел ее. В это время бортик откинули, и он заглянул в кузов. — Доски голубые!

Пока милиционер и наколотые пререкались, что голубые доски могут быть где угодно, Ася потянула дядю за штанину, и они за спинами милиционера и похитителей летней кухни прошли на дорогу за сараями и почти бегом добрались до своей калитки.

— Тете Маше только не говори, — попросил дядя, закрывая калитку с обратной стороны.

Жолдас тоже ничего не сказал тете Маше, и тайна ворованных досок осталась между Асей и дядей Мишей.

Еще раз коньяк на дубовой коре

— Как думаете, это и есть «насыщенный коричневый цвет»? — спросила тетя, рассматривая банку на свету.

— Конечно, насыщенный.

— Бывает и коричневее.

— Дальше только черный.

— Придумали чиво — коньяк… по нашей-то, старой вере, и бражки в рот нельзя брать, а тут, гляди-ка…

— Давай на вкус продегустирую, — предложил дядя Миша.

— Да ну тебя, дегустатор, — дернула головой тетя.

В предбаннике вокруг тети и ее трехлитровых банок собралось все семейство. По сроку сегодня пора достать из темного места заготовку для коньяка, процедить ее несколько раз через марлю, перелить в чистые банки и поставить в темное место на месяц. В темном месте коньяк дозреет и будет готов.

В рецепте было написано, что «после завершения процесса настаивания коньяк приобретает насыщенный коричневый цвет и ярко выраженный аромат». Все по очереди понюхали коньяк, и девочки, и даже бабушка. Но, конечно, никто не знал, достаточно ли выражен аромат коньяка и насколько насыщен его коричневый цвет.

Поэтому тетя сомневалась.

— Татьяна! — позвала она.

Кровать в детской заскрипела, и пришла Таня.

— Главный специалист, что ли? — фыркнула Лена.

— Татьяна, посмотри, — попросила тетя, — насыщенный коричневый, как думаешь? Не пойму, процеживать или еще подержать.

— Коричневый, — пожала плечами Таня.

Тетя поставила банку на место.

— Календарные дни выдержала? — уточнила Таня.

— Написано, что в теплом месте можно от десяти до двенадцати дней, — ответила тетя Маша. — Это же теплое место? — обратилась она к зрителям.

Зрители заверили, что да, прогретая кладовка — вполне теплое место.

— Сколько дней прошло? — спросила Таня.

— Сегодня тринадцатый, — ответила тетя.

— Значит, процеживай, — сказала Таня, развернулась и ушла, и несколько секунд спустя в детской снова заскрипела кровать.

В доме Таню слушали все, даже бабушка не возражала, поэтому после ее слов тетя перестала сомневаться и стала готовиться к процеживанию. Бабушка повздыхала для виду, что она «в жисти своей даже бражки не пробовала». Ася осталась помогать тете — нельзя пропускать такое событие.

Тетя принесла марлю, дуршлаг, тазики, тряпки и клеенку. Нужны были еще чистые банки, поэтому скатали палас, открыли люк в подпол и достали несколько литровых и трехлитровых банок, покрытых серой пылью и опутанных паутиной.

— Придется мыть и сушить, — сказала тетя. — Пойдем, ополоснем в баллоне.

Они прихватили банки и отнесли их к баллону, но оказалось, что вода в нем совсем высохла. На дне осталась только густая от цветения зеленая жижа.

— Ох, пусто, — посетовала тетя.

— Обратно тащить? — спросила Ася и взялась за банки.

— Подожди. Выпущу воду, раз пришли.

Тетя ушла в гараж, и пока она гремела чем-то внутри, Ася взяла палку и пошевелила ею жижу, шмякнула несколько раз и заметила, что в жиже кто-то шевелится. Она зачерпнула шматок на палку, плюхнула его на траву, села на корточки и принялась рассматривать. В зелени копошились крошечные червячки или личинки — не разобрать.

Вернулась тетя с железной палкой и тряпкой.

— Что ты будешь делать? — полюбопытствовала Ася.

— Сейчас выпустим грязь, пусть сохнет, пока дождь не пойдет, — ответила тетя.

— Подожди, подожди! — засуетилась Ася.

— Чего подождать? — не поняла тетя Маша.

— Сейчас я…, — продолжала Ася, бегая вокруг колеса, — там эти…

Она схватила синее ведерко Игоря, перегнулась через край баллона и зачерпнула побольше, сколько смогла. Но жижи все равно осталось еще много.

— Ты чего делаешь? Зачем тебе? — изумлялась тетя.

— Там червячки, — волновалась Ася. — Умрут, если выпустим воду!

— Господи, — воскликнула тетя. — Какие еще червячки, не до них!

Она поддела баллон палкой снизу и поставила на кирпич. Потом сильным ударом выбила дно баллона, и жижа потекла на землю. Тряпкой она смахнула в образовавшуюся дыру остатки жижи со стен и дна. Пока она проделывала все это, Ася успела зачерпнуть еще жижи в глубокую тарелку, служившую кошачьей миской. Она перелила все, что удалось зацепить, в синее ведерко, и поставила ведерко в тень, чтобы червячки не перегрелись на солнце:

— Вот так! Живите.

С тетей они вытащили во двор ведра с водой и помыли банки, потом вытирали полотенцами.

В предбаннике на клеенку ставили пустую трехлитровую банку, накрывали ее несколькими слоями марли, и тетя осторожно переливала будущий коньяк из одной банки в другую. Ася привычно держала марлю, как держала ее всегда, когда тетя процеживала надоенное молоко. Но сейчас приходилось отклоняться от неприятного запаха. Тетя выглядела очень-очень довольной, держала банки бережно и переливала не торопясь, чтобы не расплескать.

— Ну вот. Настоится — и на все дни рождения. И на мясо можно менять, и на одежду на базаре. И продать можно. Может, и на доски хватит.

— На все сразу хватит? — спросила Ася.

— Не знаю. Посмотрим, как получится.

Чтобы коньяк был прозрачным, без кусочков коры и мелкого сора, нужно было переливать не меньше пяти раз.

— Если получатся все двадцать литров, — продолжала тетя, не отрываясь от работы, — может, и хватит. Татьяна отойдет. Сарай перестроим. Осенью картошки накопаем. Зимой чушку заколем, половину продадим. И будет хорошо все.

Тетя говорила, и Ася верила, что все обязательно станет хорошо, лучше, чем есть и даже лучше, чем мечтается. Она победит гонщиков. Мама приедет в деревню. Таня перестанет лежать на кровати и вздыхать, станет, как всегда, веселой, ловкой, будет ругаться на бабушкином языке, к ней будут приходить в гости бывшие одноклассники и ученики, с которыми она занимается русским. И сокровища пополнятся новыми экземплярами — Ася видела золотые монеты, жемчуга и ожерелья с изумрудами и рубинами, лежащие поверх чертика, красотки и котика с иероглифами. И Асе стало так радостно, что захотелось рассказать о сокровищах.

— Знаешь, у меня есть сокровища, — поделилась она с тетей.

— Да? — улыбнулась тетя, не отрываясь от работы.

— В коробке, под крыжовником, — продолжала Ася. — Чертик там есть, календарь…

— Угу, — пробормотала тетя и принялась вытряхивать дубовую кору из марли.

Обиженная невниманием, Ася примолкла. Рассказывать больше не хотелось.

Марли оказалось недостаточно, поэтому полоскали ту, что была. От запаха резало глаза. Заметив это, тетя отослала Асю погулять. Ася вышла погулять в огород, и, когда глаза перестали слезиться, а обида на тетю стала поменьше, вернулась. Тетя уже закрывала банки плотными крышками и ставила их рядами на полки. Полки прогнулись.

Убрали тазы, выбросили пропахшую алкоголем марлю, собрали с пола клеенку. 

— Когда будет готово? — спросила Ася.

— Через месяц, — ответила тетя. Она вытирала руки полотенцем, и даже движения ее были округлыми и довольными. — Разольем по бутылкам и там уже…

Она не договорила, но Ася знала, что, кроме того, о чем уже сказала, тетя хочет дочерям новую одежду, переклеить обои в зале и детской, купить новый аккумулятор и множество всего того, на что не хватит никаких денег, но о чем можно хотя бы мечтать.

Жоних

Ася помогала дяде с дровами на зиму: он рубил, она складывала в поленницу. Поленница получалась кривой, норовила рассыпаться то в одну, то в другую сторону. Ася подхватывала поленья и восстанавливала равновесие.

— Аська, к тебе гости!

Ася посмотрела — Лена кричала в открытое окно. Гости к Асе никогда не приходили, и она как попало бросила два полешка на самый верх и побежала к калитке.

— А ну, куда! — крикнул дядя за спиной.

Ася обернулась. От неосторожно брошенных поленьев гора развалилась.

— Потом поправлю! — махнула она рукой.

Между штакетинами забора маячила белая макушка Игоря. Он подпрыгнул и помахал Асе рукой. Ася помахала в ответ. Она метнулась на крыльцо и, скинув стоптанные тапочки Тани, в которых была в сарае, забежала в прихожую и стала расчесываться.

Пока она прихорашивалась, Ира и Лена прошли на веранду и прилипли к окну. Причем по дороге Ира позвала:

— К Аське жених пришел, идите скорее смотреть!

На пороге своей комнаты мгновенно возникла бабушка, и даже заскрипела Танина кровать в детской.

— Ай, идите вы, — рассердилась Ася.

Она обулась в розовые резиновые туфельки и вышла во двор.

Игорь приехал на велосипеде — тот стоял прислоненным к забору. Сам Игорь был принаряжен в рубашку и причесан. Но ноги, особенно пальцы, были темные от пыли.

— Привет, — сказал он. — Я за ведерком. — И мгновенно потупился.

Ася повела его в огород. Сестры и бабушка выглядывали из большого окна веранды, разделенного на квадраты и треугольники рейками.

— Там, за баллоном, — сказала Ася и покосилась на родню, которая переместилась вслед за Асей и Игорем к окну в кухне.

В баллоне остались ровные круги — зеленые и оранжевые, от цветения и от ржавчины, въевшиеся в баллон за многие годы. Они чередовались, сменяя друг друга, сверху донизу. Резиновое дно потрескалось, словно баллон, как и земля, мучался жаждой и ждал дождя. Ася достала ведерко. Вода сверху уже подернулась зеленой пленкой. Над поверхностью парили, словно в невесомости, три крошечные мошки. Ася легонько дунула на них, и они улетели. Пооглядывалась по сторонам — куда переселить жителей ведерка.

— А кто там у тебя? — спросил Игорь.

— Мелкие такие, не знаю. В баллоне жили. Тетя Маша выпустила воду, чтобы набрать чистую. Мне стало их жалко, вот и посадила в ведро.

Игорь кивнул — понял. Ася взяла палочку и осторожно пошевелила жижу. В ней показались жучки. Они подросли в длину, и головы их стали похожи на маленькие ромбы. Игорь взял и положил на ладошку одного, почистил с него тину.

— Кажется, это стрекозы, — сказал он. — Смотри, голова как молоток.

Стрекозиный детеныш крутился на ладони Игоря, как заведенная игрушка. И Ася представила целый рой стрекоз, больших и маленьких, с голубыми, зелеными и розовыми крыльями — они летали у баллона и садились Асе на руки.

Ася поискала для них новую плошку или тазик из того, что стояло рядом. Но плошек не было, а тазик оказался треснутым.

— Не надо, пусть здесь живут, — остановил ее Игорь.

— А ведро? — спросила Ася.

— Потом вернешь, когда вырастут, — ответил он.

Ася сбегала в дом и принесла ковшик свежей воды. Они добавили стрекозятам воды и кинули несколько цветков клевера, чтобы им было что есть. Потом поставили ведерко обратно между баллоном и стеной, чтобы никто его не нашел и чтобы собака или кошка его не перевернули. Помыли руки остатками воды из ковшика.

Тут Ася решилась:

— Хочешь, что-то покажу?

— Давай, — ответил Игорь.

И Ася с замирающим сердцем повела его к крыжовнику и там, присев на корточки, откопала коробочку с сокровищами.

Сначала Ася показала Игорю чертика и рассказала, как она отковыривала его с соседской двери, и Игорь очень смеялся. Он попросил подержать чертика и испачкал руки черной гуашью, отдал обратно и вытер руки о бежевые шорты. Потом Ася рассказала историю резинки и кольца с фальшивым брильянтом. Потом показала ему фотографию красотки, и Игорь сказал, что красотка очень красивая и что плакат с ней, только одетой, есть у его старшей сестры. Картонку с котом и иероглифами он тоже взял в руки и стал рассматривать.

— Это папа Вики Кузнецовой привез из Японии. Он привез много картинок, а еще вот такие маленькие мармеладки из мандаринов. И у них под оберткой была тонкая бумажка, ее можно есть! Кладешь на язык, и она сама тает!

— Да врешь.

— Да правда! Еще на обертке были тоже котики и иероглифы! — привела доказательства Ася.

— Ну тогда может быть, — согласился Игорь.

Они сложили все обратно и закопали, но не под крыжовником, а под кустом смородины.

— Зачем перепрятывать? — спросил Игорь.

— Чтобы никто не нашел, — ответила Ася. — Это же сокровища.

— Понятно.

Смородина, в отличие от крыжовника и малины, не кололась, и хоть куст был виден из окна кухни, все равно получилось очень хорошо.

— Хочешь, покажу тебе Премерзкого? — спросила Ася.

— Хочу, — согласился Игорь. — А это кто такой?

— Индюк такой, — ответила Ася.

Она хотела показать индюка, запертого в сарае, и подразнить его. Но как только они прошли по двору сарая, индюк собственной персоной выскочил из куриного летника и понесся прямо на них. Ася взвизгнула и схватила метлу. Но было поздно: индюк со всего размаху налетел на Игоря и сбил с ног.

Игорь свалился лицом прямо в пыль, а Премерзкий отступил назад с низко опущенными крыльями, прорисовал ими в пыли полукруг и приготовился бить еще раз. Но Ася подняла метлу и ткнула ею в грудь индюка, и тут же уронила — метла была тяжелой и руки сразу ослабли. Индюк отступил назад, затряс крыльями, запрокинул голову назад и явно собирался отомстить за тычок метлой. Ася с перепугу завизжала. Дяди в сарае не оказалось.

Но в это время Игорь уже поднялся и схватил метлу.

— Уходим, уходим! — крикнул он, и Ася с удивлением увидела, что ему весело.

Она тоже взялась за метлу и, поддерживая ее на весу и отгоняя индюка, когда он пытался зайти сбоку, они спиной допятились до калитки и выскочили в нее, оставив метлу внутри.

Ася закрыла калитку на деревянную задвижку. Индюк победно прошелся туда-обратно вдоль калитки, поглядывая на нее и на Игоря, словно спрашивал: «Ну что, получили?».

— И правда… как там его… Отвратительный? — сказал Игорь.

— Премерзкий, — поправила его Ася.

Она постаралась отряхнуть Игоря, но он оказался в пыли весь, с ног до головы, еще и в волосах был песок. Колени и ладони оказались поцарапаны.

К ним от дома бежали сестры вместе с Таней.

— Что у вас случилось? — спросила она, задыхаясь.

— Дядя Миша индюка не закрыл, — пожаловалась Ася.

— Ах ты зараза! — выругалась Таня. — Говорила же — забить давно пора! Папа! — закричала она в сарай.

Дядя Миша не отзывался — ушел к соседям или на базу. Поэтому Таня вошла во двор, взяла метлу и, не обращая внимания на боевую стойку индюка и возмущенные вопли, загнала его в сарай. На пороге Премерзкий сдулся и жалобно, как курица, закудахтал. Ася и Игорь рассмеялись.

Таня и Ася отвели Игоря к дому, вынесли воды в тазике и помогли отмыться, а потом повели в дом и прижгли коленки и ладошки зеленкой. Таня взяла огромный кусок ваты, опрокинула на него бутыльком зеленки, а потом по очереди пришлепывала царапины и, пока Игорь морщился и пищал, командовала:

— Дуйте!

И Ася и Игорь наклонялись и дули.

Ася проводила Игоря до калитки и, когда он выводил велик на дорогу, сказала:

— Я тоже гонять люблю.

— Да ну? Где?

— За деревней, — Ася показала рукой. — Ну и еще… наперегонки с пацанами из-под моста. Только они обгоняют.

— Всегда?

— Всегда, — призналась Ася, пожимая плечами. — Когда разгонюсь — страшно.

— Ну, это совсем не страшно, — сказал Игорь. — Давай научу.

— Угу, — промычала Ася. По дороге возвращалась со школы тетя Маша. — Ладно, пока.

Игорь помчался по дороге. Ася побежала встречать тетю.

— Это кто у нас был? — поинтересовалась тетя.

— Да, так, один, — отмахнулась Ася.

Но едва они зашли в дом, как из своей комнаты выплыла бабушка.

— Мань, ты тока послушай! К Настасье жоних приходил, дак она иво чуть не уморила! — и бабушка с удовольствием рассмеялась.

Баня

По субботам топили баню. Баня, покрытая, как заплатками, кусками шифера и досок и шин, стояла боком к гаражу. Между ними был зазор шириной в ладонь, и здесь, в тени, вымахала лебеда.

В предбаннике были деревянные лавки, на подоконнике маленького окошка — шампуни и мыло. На столике стояли графин с водой и несколько покарябанных пластмассовых кружек. На вбитых в стены вешалках оставляли полотенца и одежду. Здесь одевались и раздевались, выходили передохнуть от жара парной, пили воду и высовывались на улицу, чтобы охладиться.

Прямо у двери лежали дрова. Через щели неплотно пригнанной чугунной дверцы топки видно было, как горит огонь. Спина печки согревала камни в парной, на которые лили воду, чтобы поддать жару. Кроме бака с камнями в парной были бак с холодной водой, тазики, мочалки, двухступенчатые широкие полки, в ведре в углу — замоченные березовые веники. Парная освещалась через два узких окошка в самом верху, почти у самого потолка, и когда на камни поддавали воды, комнатка заполнялась густым паром, становилось совсем-совсем ничего не видно, так, что приходилось нащупывать друг друга, как в тумане, — страшно и весело.

Дядя Миша топил — невозможно зайти. Он мылся первым, долго, часа два, выходил красный, как помидор. Потом, когда жар спадал, шли мыться тетя и бабушка. Бабушка надевала халат и заранее накручивала тюрбан. Они с тетей тоже мылись долго, несколько раз заходили в парную, потом отдыхали в предбаннике и всегда выпивали несколько графинов воды. Все происходило в полной тишине, только были слышны звуки льющейся воды, хлопанье веников и скрип двери в предбанник. Бабушка и тетя так же молча возвращались домой, уже на закате, красные, распаренные, с тюрбанами на голове. Бабушка ходила со своей мочалкой, которую она называла вехо́ткой. Она хранила ее у себя в комнате.

— Девчонки, идите мыться! — кричала тетя с порога, и девочки брали полотенца и шли в баню.

— Фу! Опять нажарили, — говорила Лена. Она открывала нараспашку дверь парной и дверь бани, потом, если в печке еще горел огонь, девочки прибивали его кочергой. Когда в бане становилось прохладнее, раздевались и шли мыться.

Но сегодня с ними была Таня, и Ира с Леной помалкивали. Лена открыла по привычке парную, но Таня коротко сказала:

— Закрой, не выстужай.

Таня сняла свой ситцевый халат, потом трусы. Ася украдкой рассматривала ее белое тело в ярких коричневых родинках. Родинки были у всех, но Тане они шли особенно. Яркие россыпи, как созвездия — на бедрах, животе и плечах. Таня сняла заколку, и волосы раскрутились и упали ниже лопаток, свесились у лица и коснулись голой груди.

Таня вошла в парную, и там набирала кипятка в тазик и окатывала им полки. Несколько раз — шух, шух, шух, вода полилась на пол. Когда вошли Ира, Лена и Ася, Таня плеснула воды на камни, и от них повалил пар, и девочек обволокло, как туманом. Пар накатывал жаркими волнами, забирался в нос и обжигал щеки. Ася закрыла лицо руками. Пахло водой, размокшим деревом, размоченными березовыми листами. Ася села на нижнюю полку — не так жарко. Остальные забрались наверх, под самый потолок, и просидели там, пока пар не рассеялся. Тогда Таня так же молча набрала два тазика воды — себе и Асе, той еще не разрешалось подходить близко к баку.

Таня взяла девчачьи мочалки — разноцветные. Сначала она помогла помыться Асе, потом помылась сама. Ира и Лена потерли друг другу спины. Потом все окатились прохладной водой из тазиков и пошли отдохнуть в предбанник. Сидели на полотенцах и тяжело дышали — жарко было мыться с Таней.

Таня по очереди похлопала девочек веником. Ася тоже легла, и Таня легонько похлопала ее мокрой березой. Пахло вкусно, но было щекотно, а еще веник захватывал горячий воздух, и он жег кожу. После веника снова окатились прохладной водой, вымыли и прополоскали волосы. На этом баня закончилась. Стемнело. Когда возвращались в дом, на воздухе у Аси пошли мурашки, хотя было, конечно, тепло.

После чая Ася читала бабушке новую книгу. Перед сном та развернула тюрбан и расчесывалась гребешком. Горели два фитилька — один на столе, возле которого пристроилась Ася, другой — на полочке у кровати, для бабушки. Бабушка свесила голову вниз и, начиная с концов, расчесывала свои длинные волосы. Дело продвигалась медленно, потому что гребешок был маленький и с частыми зубчиками, они то и дело застревали, и приходилось вычесывать каждый узелок.

— «Довольно войны, революции! Жить, жить! Он ясно видел себя в сереньком костюме с иголочки, на руке — трость с серебряным крючком, он подходит к чистильщику сапог и ставит ногу на ящичек, сверкающий южным солнцем. Гуляют роскошные женщины. Так бы и зарыться в эту толпу. И всюду — окорока, колбасы, белые калачи, бутылки со спиртом». Баб, массажку принести? Быстрее будет, — предложила Ася, отрываясь от книжки. Горло у нее уже болело, а нерасчесанных прядей у бабушки осталось полголовы.

— Не надо мне ваших массажек, — ответила бабушка. — Гребешком лучче всего чесать. Давай дальше про зундугло́ этого. Ишь, калачи ему…

— «До поздней ночи Семен Иванович бродил по улицам. В весеннем небе слышались гудки паровозов. Это прибывали истерзанные поезда со скупым хлебом, с обезумевшими людьми в солдатских шинелях, прожженных и простреленных. Паровозы кричали в звездное небо: «Умираааааем».

Ася зевнула, прикрыв рот книгой.

— Отец мой-та тоже из Забайкалья простреленный да голодный бежал от революции. Нас на телеге вез, меня, мать, да Саньку, брата мово. Годами я как ты была. Дальше давай.

— «Семен Иванович, насквозь пронизанный этими звуками, ночной свежестью, голодный и легкий, повторял про себя: «Первое — достать деньги, первое — деньги». Незаметно для себя он очутился близ знакомой антикварной лавки. Стал, усмехнулся, покачал головой: «С бухты-барахты — нельзя. Придется обдумать». 

— Ох, чего удумал! Неужто умыкнет? От человек!

Ася вспомнила о голубых досках и вздохнула.

Воскресный базар

По воскресеньям в деревню приезжал базар — несколько торговцев из города, всегда одни и те же.  На асфальтированном пятачке перед заброшенным универмагом выставляли столы с товаром. Одежда, обувь, коробки нездешних шоколадных конфет, жвачки, шампунь из рекламы, заколки, резинки, игрушки, посуда, в общем, чего только не было. Покупали мало, ходили в основном посмотреть.

Перед универмагом было заросшее ковылем поле, и ветер гнал по нему волны, как по морю. Стекла в универмаге побиты, высокие окна заколочены, и нижние доски уже оторвали — на растопку или на чей-то новый сарай. По воскресеньям здесь становилось людно, но в другие дни универмаг обходили стороной — он стоял особняком, на пятачке, напротив — бывший спортивный клуб, тоже заброшенный. Так они и смотрели друг на друга — пустыми выбитыми окнами.

В это воскресенье собрались пройтись по базару. Девчонки принарядились, начесали челки. Звали Таню, но она, не поворачиваясь, махнула рукой — отстаньте.

— Денег нет, — на всякий случай предупредила тетя, хотя все и так знали.

— Да мы только посмотреть, — не унимались Лена и Ира.

— Купите мне материю с огурцом! — из своей комнаты вышла бабушка.

— Денег нет, говорю же, — отрезала тетя.

— А у меня пензия! — бабушка протянула завязанный носовой платок, в котором просвечивал небольшой сверток купюр.

— Баба, нет там материи с огурцом, сколько говорить, больше такой не продают, — раздраженно сказала Лена.

— Я вот тебе шшас шшалкну по лбу, так с бабкой говорить! — начала заводиться бабушка. — Купите материи, Татьяна мне халат пошьет!

— Ладно, давай сюда свою пенсию, — сказала тетя и покосилась на младшую дочь — помолчи.

Бабушка сунула платочек в сумку тети. Тетя положила в сумку пять яиц — сегодня собрали в курятнике. Девочки последний раз посмотрели в зеркало и вышли.

На базаре играл магнитофон на батарейках. На лотке с магнитофоном продавали кассеты, и возле него собралась самая большая толпа. Девочки втроем, пропихивая Асю вперед, пробились к кассетам. Было приятно брать в руки гладкие упаковки и рассматривать обложки. Читали список песен на обратной стороне кассет.

— Почем Мадонна? — спросила продавца Ира.

Получив ответ, она погрустнела и стала выбираться из толпы зрителей. Все рассматривали кассеты, спрашивали у продавца то и это, но никто ничего не покупал. Насмотревшись, девочки двинулись дальше и задержались у лотка с шампунями, кондиционерами, расческами, заколками, резинками. Трогали и примеряли ободки, пока продавец не попросила положить все на место. Потом перетрогали все и на лотке с игрушками. Дальше шло неинтересное: постельное белье, полотенца, одежда.

Тетя Маша примеряла новые туфли взамен старых, со стертой подошвой и сбитыми почти до дыр носами.

— Нормально или нет, не пойму? — спросила она подошедших девочек. На ее правой ноге была коричневая кожаная туфля с пряжкой.

— Невысокий каблук, удобные. Натуральная кожа, — заученно сказала продавец.

— Да уж, натуральная, — пробормотала тетя и принялась снимать обувь.

Продавец передернула плечами, забрала туфлю и поставила ее обратно на прилавок.

— Не будешь брать? — спросила Лена.

— Доношу эти, осенью дешевле возьму, — с заметным сожалением ответила тетя.

Остановились на лотке со шторами и тканями, свернутыми рулонами на деревянных палках.

— Что присматриваете? — поинтересовался продавец.

— Материю с огурцами, — сказала Лена.

— С чем? — удивился усатый дядька.

— Бабушка просит купить ткань с турецким огурцом, на новый халат.

— А-а-а, — протянул продавец. — Так его давно уже не видно, из моды вышел. Возьмите атлас, — он показал на аляпистую розовую ткань, по которой растекались неровные цветы. — Или байку — бабушки ее любят.

— Да она у нас вредная, — посетовала тетя.

Пошли домой. Девочки с сожалением проводили глазами лоток с шампунями и потом — с кассетами. Это заметила тетя.

— Хотите что-нибудь? — спросила она.

— Денег же нет, — напомнила Лена.

— Ну ладно, давайте что-нибудь вам купим.

От изобилия разбегались глаза, но все же решение приняли быстро — лак «Прелесть», чтобы укладывать новые челки. За яйца взяли каждой по новой резинке для волос. Торговались за Мадонну, но продавщица была непреклонна:

— Зарубежку не скину!

Тетя вынула из сумочки последний аргумент — поллитровую банку топленого масла, которое рассчитывала отдать за туфли, если не будет хватать денег. Взяли Мадонну. Счастливые вернулись домой, начесали челки и залакировали их, чтобы стояли крышей надо лбом.

Бабушка возмутилась, когда ей вернули ее платочек неразвязанным.

— Баба, не базлай, — остановила ее Таня. — Найду я те твои огурцы.

— И куфайку новую, — потребовала бабушка.

Тане все-таки пришлось подняться — сестры пристали с Мадонной. Она вытащила из-под своей кровати магнитофон «Романтика», присоединила его к аккумулятору. Но только из магнитофона раздался неземной голос певицы, аккумулятор захрипел и отключился — кончился заряд.

Гроза

В самой середке лета, пятнадцатого июля, день с утра был противный. Сначала подул ветер и нагнал густые серые тучи. Грохотал гром. Забежала соседка и сообщила, что в новостях обещают бурю. Тетя обрадовалась, что пойдет долгожданный дождь, и выставила под все сливы ведра и бочки.

Ася спрятала синее ведерко со стрекозами в сарай, чтобы их не смыло, если дождь в самом деле пойдет. Она покопалась и достала со дна ведерка несколько стрекозят — личинки выросли, но не крутились, а как будто спали.

— Посидите тут, пока дождь не закончится, — сказала Ася личинкам.  

За это время ветер разгулялся сильнее, рвал волосы, поднял над двориком тучу пыли. Куры спрятались под навес и сидели тихо. Утят дядя еще раньше выпустил из их уличного загона и спрятал в свободной каморке в сарае. Они покрякивали — ждали дождя. Корову утром не выводили на выпас. Она стояла в летнике, жевала и вздрагивала, когда гремел гром.

— Первый раз вижу, чтоб корова грома боялась. Пойдем, раз такая нежная, — сказал ей дядя. Он отвязал корову и увел в сарай.

 Запертый в своей тюрьме Премерзкий закричал человеческим голосом, когда корова и дядя, а за ними — Ася, вошли. Ася даже испугалась, не случилось ли с ним чего. Но с индюком ничего не случилось — он сидел в стайке, и когда Ася подошла, закулдыкал и стал бросаться на калитку.

— Дурак, — сказала ему Ася.

— Не дразни его, — строго сказал ей дядя. — Не видишь — бьется.

Ася обиделась и ушла в огород. Ветер то прилетал, то улетал, и все в огороде — трава, ботва, кусты и деревья танцевали под его порывами. Ася постояла и посмотрела, как зелень и деревья дружно наклонялись и поднимались, как по команде, и точно так же взлетали и опускались ее распущенные волосы. Вдруг бахнул гром, так громко, будто у Асиного уха разбили на куски большой камень. Ася даже пригнулась и приготовилась, что сейчас треснет земля и ветер начнет уносить дома, а с неба польются потоки воды. Но ничего не случилось. Ветер усвистал и затих. Дождь не пошел. Кусты и деревья встали ровно. Ася свернула за угол, к кустам смородины.

— Под прикрытием непогоды она пробиралась к тайнику, чтобы в последний раз полюбоваться… полюбоваться…

Ася сходу не придумала, на что ее героиня хотела полюбоваться, и сегодня было скучно сочинять — все равно никто не слышит. Она присела на корточки у куста и долго возилась, потому что Игорь закопал жестянку глубоко. Достав коробку, Ася поставила ее себе на колени, открыла и смотрела на сокровища, не касаясь их пыльными руками. Чертик лежал спиной вверх. Карточка с кошкой закрывала почти всю красотку, видна была только запрокинутая назад рука. Хотелось кому-то показать сокровища, снова рассказать, откуда взялся чертик и когда Ася сможет носить кольцо. Хотелось, чтобы кто-то сказал, что красотка — красивая, а резинка похожа не на резинку, а на мохнатую гусеницу. Ася пошла к дому, но на полпути передумала.

— Пусть будут только мои.

Она спрятала коробочку под лебедой в зазоре между баней и гаражом.

В доме было тихо. Бабушка с тетей на кухне готовили к закатке огурцы. Бабушка следила за стерилизацией, — три большие банки стояли на пару над тремя чайниками. Тетя перебирала соцветия укропа, чтобы в банки не попал лишний сор и не испортил товарный вид огурцов. На столе лежала стопка листьев смородины, уже отобранных и промытых — все одинакового размера, кончик к кончику. Огурцы, хоть и был неурожай из-за засухи, тоже были как на подбор — аккуратные, одинаковые, с пупырышками. Тетя и бабушка делали дело молча — за много лет каждая выучила, что ей следует делать. Время от времени они выглядывали в окно.

— Морочачит и морочачит, да дождь не идет, — вздохнула бабушка.

Все табуретки были заняты банками, поэтому Ася поставила две еще теплые банки на пол, чтобы сесть самой, но бабушка воскликнула:

— А ну-ка! Тока с пара сняли!

Она согнала Асю с табуретки, подхватила банки и стала смотреть их на свет — не испачкались ли.

— Лучше еще раз поставить, грязными руками за горло схватила, — сказала тетя.

От ее слов и от того, что тетя даже не посмотрела на племянницу, Ася надулась и пошла прочь с кухни.

В детской Ира и Лена играли в карты и были не в духе: из-за бури мог накрыться визит в гости, их пригласила сестра кого-то из друзей. Они накрутили челки на бигуди, налепили на лоб и щеки пластинки огурца и перекидывались картами, ежеминутно выглядывая в окно.

Ася присела на кровать Тани. Та с утра лежала особенно угрюмо, не пила чаю, хотя тетя и бабушка просили ее встать. Она съежилась и стала совсем маленькая, обняла себя руками. Халат у нее на спине натянулся, и голубые и синие ромашки сплющились и вытянулись, как резиновые. Наверное, она думала о том, что скоро, в августе, ее день рождения, а она здесь, лежит, не вставая.

Таня не пошевелилась и даже не погладила руку Аси, которую та положила ей на плечо. Ася посидела, пока снаружи снова не раздалось завывание ветра, потом вышла на крыльцо. Там она сунула ноги в разношенные шлепанцы. Останавливаясь, когда ветер совсем уж сбивал с ног, дошла до остановки у мостика.

Заглянула под мостик, где обычно прятались ее враги-гонщики. Или друзья? Но под мостиком никого не было. Измятая и вытертая трава — вот и всё. Ася забралась под мост и стала смотреть на небо сквозь доски. На мостик по ту сторону оврага поднялся мужчина и топал к остановке. Ася смотрела, затаив дыхание, как темная тень заслонила и снова открыла небо надо головой. Мужчина дошел до конца моста и остановился, и в этот момент на повороте из города показался автобус. Ася решила досидеть под мостом, и потом, если мама приедет, выскочить и удивить ее.

И вот автобус подъехал, над головой у Аси стукнули дверцы. Мужчина вошел в автобус, и тот сразу же отъехал. Ася посчитала до десяти и выскочила на остановку. На остановке и на площади никого не было. Автобус уезжал в сторону города.

Ветер все дул, тучи все серели, но дождь никак не шел, словно ждал чего-то. Стемнело, как вечером. Ветер выдул из Аси грусть, и вместо нее осталась пустота. Не было ни обиды на родню, на маму, ни печали, ни радости — ничего.

И Ася побежала домой дальним путем, чтобы ветер бил в лицо. Остановилась отдохнуть посередине гоночной трассы, напротив памятника Ленину. Немного отдышалась, посмотрела на Ленина и спустилась к нему.

Выкрашенный серебрянкой памятник стоял раньше на постаменте, к которому вела асфальтированная дорожка. По ней на праздниках подносили цветы и венки. Потом постамент убрали, а Ленина переставили. Венков Ленину больше не подносили, и дорожка вела в пустоту. Слева от Ленина стоял обелиск погибшим пионеркам, за ними — колокол с куполом и крестом наверху. На Пасху и Рождество из соседней деревни приезжал батюшка, и тогда звонили в колокол.

Обелиска Ася побаивалась и старалась не смотреть в его сторону. Даже проезжая мимо на велосипеде, она чувствовала, как по спине проходится холодок. Набравшись храбрости, она подошла ближе. Обелиск выветрился от времени, из него торчали голые куски гранита. На верхушке краснела пятиконечная звезда, а на железной табличке были выбиты имена:

1947

Аня Сидорова

Тоня Нейман

Люба Михайлова

Гуля Каримова

Ната Коваль

И еще ниже:

Дорогим, любимым девочкам от родителей.

Ася села в самом конце заросшей асфальтированной дорожки и начала говорить в пустоту, ни к кому не обращаясь, и одновременно — Ленину, пионеркам и колоколу с крестом:

— Пусть Таня уже перестанет плакать и встанет с кровати. Пусть Премерзкий перестанет быть мерзким и станет обычным хорошим индюком. Пусть мама уже приедет и пусть дядя Миша построит новый сарай. Хочу, чтобы тетя Маша перестала обо всех волноваться, а бабушка — быть вредной. Еще хочу, чтобы никто никогда не нашел сокровища и чтобы… чтобы… чтобы все было хорошо.

Ася посидела еще немного, казалось неудобным просто встать и уйти. Она вытянула вперед ладони — на них упали первые капли дождя. И тогда она подскочила и побежала домой, а дождь шлепал по спине, лицу и волосам.

Когда она добежала до дома, вода хлестала с неба во всю силу. Она сбросила шлепанцы и, отжимая одежду руками, вошла в прихожую. Туда набежала встревоженная родня.

— Ты где была? — спросила тетя. — Потеряли тебя. Гроза такая.

— Промочился-то робенок, хосспади, — ахнула бабушка.

— Она тетю Люду с автобуса встречала, — сказала Лена с порога.

Они с Ирой вытирались полотенцами — бегали искать Асю в сарай.

— Ну чего ее каждый день встречать-то, когда приедет, тогда приедет, — нахмурилась тетя.

— Вы ее еще за то, что ждет, поругайте, — раздался голос Тани. Она прошла мимо всех в ванную и принесла оттуда сухое полотенце. — Раздевайся, — сказала она Асе.

— Ставьте чай, — скомандовала тетя Маша.

Мертвые пионерки

Ветер сорвал с крыши сарая листы фанеры. Между стойлами свиньи и коровы с потолка хлестал водопад. Тетя и дядя побросали дела и ушли устранять аварию. Свинью и корову увели под навес для сена. Премерзкого дядя загнал к курам, и он вел там себя смирно, никого не гонял и не щипал — испугался непогоды. Утят дядя перенес в уголок сенника, отгородил листом фанеры и прикрыл сверху старым плащом. Асю не пустили посмотреть, но утята, по словам тети, сразу уснули, как будто не было ни грозы, ни грома.

Потом в сарай ушла и Таня.

— Горюй-не горюй, а придецца помогать, — сказала бабушка.

Она ходила туда-обратно по дому, выглядывала в каждое окно. Постояла на крыльце, смотрела на дождь. Когда дождь взял передышку, она открыла окна. С неба падали мелкие, частые капли. В доме стало прохладно впервые с начала лета.

Ася, Ира и Лена смотрели из окна детской на побитый ливнем и ветром огород. Яблоня склонила ветки, усеянные ранетками, к земле. Ягодные кусты распластались, как осьминоги. Зелень, морковка, огурцы и остальные овощи лежали прибитые, будто неживые. Асе показалось, что сейчас им очень больно и они так обессилели, что не могут подняться.

— Баба, они умрут? — спросила Ася, кивая на зелень.

Ира и Лена засмеялись, но бабушка ответила серьезно, будто, как и Ася, думала о морковке и петрушке как о живых людях:

— Ничиво с ними не случица. Дождем, как жизнью, побило. За ночь воды напьюца и подымуца. Измучились от жары, бедные.

В шесть вечера стало темно, как ночью. Девочки закрыли все окна в доме. Из маленького окна сарая, выходящего в сторону дома, был виден тусклый свет керосиновой лампы. Позже затарахтел маленький аккумулятор от мотоцикла — к нему подключили электрическую лампочку.

Дождь опять хлестал. В переполненный баллон, как в озеро, бил водопад с крыши. Вода выливалась через край и стекала по дорожке. Ветер налетал, завывая, бился о крышу с грохотом, словно кидал огромные камни. Каждый раз, когда наверху грохотало, девочки и бабушка втягивали голову в плечи. В доме было вроде и не страшно, но муторно и тоскливо без Тани и тети.

Собрались ложиться спать, но без чая обычно не ложились, поэтому вскипятили воды, заварили чай. Сели как обычно, но чай вышел беспокойным. То бабушке казалось, что из сарая зовут помогать, то крыша дребезжала так, словно сейчас свалится прямо на башку. Ася то и дело вставала из-за стола, чтобы выглянуть во все окна — интересно было, что происходит у соседей. Но везде была темнота. Пока Ира и Лена убирали со стола и мыли посуду, бабушка начала укладываться.

Ася почитала ей Анжелику, но бабушке быстро надоело:

— Иди, спите с Богом. И ангелы с вами во Христе. — Она зевнула и перекрестилась.

К полночи свет в сарае потух. Никто не возвращался, но пойти посмотреть, что случилось, девочки боялись. Легли в кровати. Стало холодно, поэтому повытягивали из шкафов зимние ватные одеяла и укутались в них, сидели и смотрели, как догорает фитилек. Его хвост лежал в озерке растопленного жира, голова горела, освещала детскую оранжевыми полосами. Фитилек догорит и упадет в жир, и тогда потухнет.

— Давайте страшилки травить, — предложила Ира, хотя рассказывала всегда только Лена, а остальные слушали.

Ася подобрала ноги на кровать на случай, если будут рассказывать про черта под кроватью, который хватает за голые ноги.

— Про подкроватного черта рассказать? — спросила Лена.

— Не-е-е-ет! — в один голос протянули Ася и Ира.

— А про мертвых пионерок рассказывала? — спросила Лена.

— Не-е-е-т!

— Рассказать?

— Да-а-а-а!

— Ну слушайте. Дело было в сорок седьмом.

Ася вспомнила обелиск и список имен.

— Школы у нас тогда не было, и дети ходили пешком в Приречное. А это — три километра! — Лена сделала большие глаза.

— Почему на автобусе не ездили? — подозрительно спросила Ира.

— Потому что денег не было — война только закончилась и все были бедные.

Ира и Ася поерзали, шутка ли — три километра в одну сторону!

— И вот один раз была зима, пять девочек делали стенгазету, и пошли из школы вечером. И тут начался буран. Такой сильный, как сегодня дождь — с ног сдувает, ничего не видно, короче, ужас!!!

Лена выдержала паузу, чтобы слушательницы осознали ужас.

— Взялись за руки и идут. А буран все сильнее, дороги совсем не видно. И электрических столбов тоже не видно. И вдруг — едет грузовик!

Ася и Ира подались вперед, надеясь, вопреки всему, на благополучный исход.

— Они ему замахали, грузовик остановился. Шофер из рейса возвращался. Садитесь, говорит, две ко мне в кабину, а три — в кузов. Кузов был деревянный.

— Такой, который с открытым верхом? — уточнила Ася, вспомнив грузовик с голубыми досками.

— Да, грузы перевозить. Но они говорят — нет, мы все вместе хотим. И сели все вместе в кузов, чтобы греть друг друга. 

Лена сделала паузу, чтобы стало страшнее, и продолжила.

— Буран был такой сильный, что даже грузовику было тяжело проехать. Ехал-ехал, даже забуксовал один раз, но откопались. Приехал в деревню, в общем, глубокой ночью. Девочки заснули. А шофер забыл, что у него в кузове девочки.

— Как можно забыть? — изумились на два голоса Ира и Ася.

— Ну вот так. С рейса был. Ехали долго. Устал. Оставил грузовик у себя возле дома, сам пошел спать. А девочки так в кузове и остались.

Лена опять сделала паузу, и снова завыл ветер, бросил капли дождя в окно со всей силы, и девочки вздрогнули. По ногам и по затылку Аси поползли ледяные мурашки, и показалось, что по полу дунуло настоящим, зимним, холодом.

— Утром стали девочек искать. Думали, что они дошли до какой-нибудь деревни и там заночевали. Шофер утром проснулся, сразу вспомнил про девочек. Кинулся к ним, а в кузове сугроб намело. Стал откапывать руками, копает-копает, смотрит — красная шапка, потом еще другая, и нашел девочек — сидят, обняли друг друга, как будто спят. Но только насмерть замерзли!

— Ужас!

— Бедные!

От страха у Аси аж заслезились глаза.

— Да-да, ужас, — подтвердила Лена. Она глубоко вдохнула, и Ася с Ирой поняли, что самый настоящий, главный ужас еще впереди. — А знаете, где тот шофер жил?

— Где? — воскликнули в один голос Ира и Ася.

— В нашем доме! — торжествующе закончила Лена.

Бахнула дверь на веранде, и девочки завизжали, завопили и нырнули под одеяла. Ася накрылась с головой и задрожала. Раздались шаги к детской.

— Опять страшилки травите? — спросила над ухом Таня.

Ася вылезла из-под одеяла.

— Таня, а девочки-пионерки правда в кузове насмерть замерзли? — спросила Ася.

Таня нахмурилась — не любила ужасов, но ответила:

— Правда.

— А правда, что шофер жил в нашем доме?

— Нет, это давно было, тогда жили только за речкой.

— Ну Та-а-ань, — протянула Лена. — Ну че ты, я их пугаю, стараюсь.

Но и так, с домами за речкой, было страшно. Фитилек догорел и упал в жир, стало темно. Таня разделась и легла.

— Всё, спите, поздно уже, — скомандовала она.

Скоро вернулись тетя и дядя, и наконец, глубокой ночью, все улеглись спать.

Ася долго не могла заснуть: мерещился то буран, то грузовик с деревянными бортами, то занесенные снегом, сцепленные руки. По крыше барабанили капли. Они стучали-стучали, и превратились в замерзшие кулаки пионерок. И вот уже пионерки стучат в окно детской и зовут Асю:

— Пойдем с нами в кузове кататься!

Босоножки с плетеными ремешками

Утром Ася выбралась из-под одеяла, села на кровати. Таня лежала лицом к стене и, кажется, спала. Из кухни раздавались приглушенные голоса — дверь закрыли, чтобы не разбудить Асю и Таню.

Небо было ярко-голубое и в окно светило солнце, будто вчера ничего не было. Ася выглянула в огород. Как и сказала бабушка, растения приходили в себя. Яблоня стояла ровно, как до грозы. Ягодные кусты подняли ветки. Зелень и овощи тоже поднимались. Всё было свежее, чистое, сверкало каплями. Даже вечная пыль в воздухе исчезла, прибитая дождем. Крыша сарая заметно просела и был виден провал. Ветка яблони с огорода бабки-соседки висела, облокотившись, на заборе, отделявшем огороды.

Ася оделась и собралась бежать в огород, чтобы умыться там дождевой водой из баллона, а потом проверить ведерко со стрекозами. На веранде наткнулась на гору пакетов. Выглянула на крыльцо — там стояли босоножки с плетеными ремешками.

— Мама! — воскликнула Ася и бросилась в кухню.

Мама, тетя, дядя и бабушка сидели за столом, а сестры устроились на одной табуретке по правую руку от мамы.

Ася бросилась к маме и залезла к ней на колени, обхватила и прижалась крепко-крепко, а мама продолжала беседу.

— И вот, приезжаем в больницу, уже готовые к репортажу, а нас не пускают! Выбежали охранники, камеру отбирают. Потом главврач. Так и не дали ничего записать.

— Мам, ты останешься? — спросила Ася, заглядывая маме в глаза.

— Конечно, останусь, — ответила мама и поцеловала дочку в макушку.

— А на ночь? — уточнила Ася.

Все за столом засмеялись, и Ася тоже. Конечно, мама не останется на ночь — у нее вечерний эфир, ей обязательно нужно быть в студии, чтобы поздравить Дмитрия Степановича, Марину, Ольгу Святославовну, Игорька и кучу других людей с днем рождения, с годовщиной, с рождением сына. Красивая, нарядная мама в кадре читала поздравления, которые приносили в студию, а потом включала песню по заявкам — «За Дуна-дуна-дунаем» или «Главней всего погода в доме». Были и другие песни, но эти две заказывали чаще всего. Программа называется «Концерт по заявкам» и выходит каждый день в восемь вечера, и мама ни разу не пропустила и не отменила ее. Мама уедет вечерним автобусом. Или дядя Миша отвезет ее на своем мотоцикле прямо к студии. Но до вечера — куча времени, и Ася еще успеет насмотреться на нее.

Мама была яркая, как чудесная пташка, залетевшая к домашним птицам. Платье в горошек, накрашенные ногти и губы. Мягкие темные волосы, собранные заколкой на затылке, падали на спину и кудрявились на концах. Ася даже застеснялась того, что на ней — старый халат, который был Танин, потом Лены, а теперь по наследству перешел к ней.

— Как доехала-то? Дорогу размыло? — спросила тетя. — Как еще автобус пустили.

— Хорошо доехала, — ответила мама. — Даже удивилась. Вчера так хлестало, думала — завязнем. Но — нет! Как будто не было ничего.

— В песок вода ушла. Песок все забират, — изрекла бабушка. 

Тетя нахмурилась.

— Да уж. Не вернулась бы жара. Что твои друзья говорят?

— Синоптики? Вчера была у них на станции, делали репортаж. На камеру сказали, что жара спадет после бури. А без камеры, нам — может, спадет, может, нет. Как к гадалке ходить, — рассмеялась мама.

— Все насмешничаешь, — пробурчала бабушка.

— Ну ладно, я в сарай, — сказал дядя Миша, встал, поставил кружку в раковину и ушел.

Тетя принялась убирать со стола.

— Ша́ру не выплескивай. Цветок зачичеревел, — попросила бабушка тетю.

Тетя слила остатки чая с чаинками в одну кружку, и бабушка унесла ее к себе полить алое на подоконнике.

Ира и Лена устроились на свободных стульях.

— Теть Люда, расскажи про репортаж из цирка, — попросила Лена.

— Нет, теть Люда, давай как оператору собака штаны порвала! — сказала Ира.

Мама рассмеялась.

— Ну, слушайте. Выехали мы на репортаж из передвижного цирка…

Пока мама рассказывала сто раз слышанные истории, Ася принялась ее разглядывать. На губах по контуру осталась красная помада. В карих глазах от зрачка расходились золотые линии. Когда светило солнце, казалось, что глаза золотые.

— Все цирки да цирки, — не сдавалась в своей комнате бабушка. — Сорок лет — без мужа. Все не по-людски.

Мама лукаво подмигнула девчонкам, и те прыснули со смеху. Бабушка выглянула из дверного проема:

— Итить, они и смиюцца ишшо. Вот тоже в девках останетесь — будете знать.

— Ой, не начинайте, — попросила тетя Маша и принялась протирать стол тряпкой. Сидящие за столом дружно убрали локти.

— Идем, я же вам подарки привезла, — сказала мама.

Вчетвером они ушли на веранду и разобрали пакеты. Всем досталось по платью, а Асе еще и резинка для волос с бренчащими вишенками. Девочки поскидывали одежду и помогали надевать друг другу платья. Пахло новой одеждой, городом и, наверное, чуть-чуть — Китаем, потому что на бирках было написано: «Made in China». Бабушка вышла на веранду и с улыбкой смотрела, как наряжаются внучки. Мама взяла один из пакетов и позвала:

— Мама!

Бабушка нахмурилась:

— Чово надо?

— Вот тебе твоя материя с огурцом, — не смутившись недовольного тона бабушки, сказала мама.

Бабушка резво взяла пакет и вынула из него рулон, развернула, и девочки ахнули. Материя была глубокого синего цвета, отливала фиолетовым. И на ней были разбросаны, как большие капли, турецкие огурцы, заостренные с одного конца, — золотые и зеленые.

— Ну красота! Ну уважила бабку! — восхищалась бабушка. Она аккуратно свернула рулон и ушла, и в ее комнате раздались звуки выдвигаемого ящика комода.

— Как там Таня-то? — спросила мама. — Не заходит, не звонит.

— А Танька уже три недели домой приехала и лежит, — сообщила Ира.

— Ага, и не встает почти. Похудела — ужас! — добавила Лена.

Мама заглянула в кухню.

— Мария, что случилось? — спросила она вполголоса.

— Не знаю, не говорит. Не получилось, наверное, с Сашкой что-то, — хмуро ответила тетя.

Мама ушла к Тане. Ася дождалась, когда Лена сделает ей пальмочку на голове с новой резинкой, и пошла следом. Она остановилась на пороге детской и смотрела, как мама, наклонившись к уху Тани, что-то ей шепчет, и как Таня садится на кровати и обнимает тетю. Мама махнула Асе рукой — уходи, не мешай, и та тихо ускользнула.

Сестры собрали и аккуратно сложили пакеты — потом можно ходить в магазин и в школу. Настало обычное утро: тетя Маша давала задания на день Ире и Лене, те ныли и спрашивали, можно ли прополоть только одну грядку с морковкой, а не две, а вторую прополоть завтра. Асе сказали съездить за хлебом, и потом еще завезти Моховым остаток дубовой коры — они тоже надумали делать коньяк. Бабушка из комнаты звала тетю помочь ей переодеться.

Ася подождала, не вернется ли мама, но они с Таней все еще шептались в детской, поэтому она прямо в новом платье вышла во двор и направилась к баллону. Баллон был до краев полон прозрачной дождевой водой. Было видно дно. Ася опустила руки в прохладную воду и поболтала — вода колыхнулась туда-обратно и перелилась через край, намочив платье. Ася умылась и побежала в сарай.

Премерзкий стоял посреди двора нахохлившись, а вокруг ходили куры. Ася вдруг почувствовала, что не боится. Ну, может и боится, но не так сильно, как вчера. Ведь приехала мама, значит, Ленин и пионерки помогли. В сарае дядя Миша стучал молотком — заканчивал ремонт крыши. Ася направилась проверить своих живчиков в ведерке.

Сначала показалось, что индюк не обращает на нее внимания, но когда она шагнула к двери, он запрокинул назад голову и, выпятив вперед грудь, понесся к Асе, смешно вытягивая длинные лапы. Ася завизжала. Ближе всего оказалась полуоткрытая дверь уличного туалета, куда она нырнула, захлопнула дверь изнутри. И когда индюк со всего размаху шмякнулся о дверь, подумала, что Ленин и пионерки помогли, но не совсем.

Премерзкий тонко, как курица, закудахтал, а Ася изо всех сил закричала:

— Дя-а-а-а-дя-а-а-а Миша-а-а-а!

Стук в сарае прекратился, и дядя снаружи рявкнул:

— А ну пошел!

Судя по звукам, он отпихнул индюка ногой, потому что тот клокотнул. Ася тихонько приотворила дверь и выглянула — Премерзкий, оскорбленный, но не побежденный, удалялся к птичьей кормушке.

— Сейчас починю и запру его, — пообещал дядя. — Ты не ходи пока.

Ася все-таки покрутилась возле дяди и посмотрела, как он приколачивал старую фанеру к внутренней стороне крыши, чтобы, если она опять протечет, вода не лилась бы на свинью и корову. Корову утром выгнали в поле, а свинью вернули в стайку — она спала, не обращая ни малейшего внимания на то, что дядя топтался прямо у ее головы. Фанера никак не прибивалась, гвозди выпадали из трухлявых деревянных перекрытий.

Пришла мама.

— Что, Михаил, все чинишь свои гнилушки? Перестроить не надумал?

— Ай, где деньги-то на перестройку взять. Недавно решил я купить доски. Недорого.

Дядя принялся рассказывать маме о голубых досках, не упоминая, впрочем, что Ася была с ним. Мама кивала, задавала вопросы. Куда бы мама ни пошла, люди рассказывали ей свои истории — в очереди, в автобусе, в такси. И она всегда слушала внимательно и серьезно, и видно было, что людям нравится говорить с ней.

— Так и не решился, сносить или чинить, — закончил дядя.

— Свинью продадим и построишь новый, — вставила пять копеек Ася.

Дядя и мама рассмеялись.

— Соображаешь, ишь ты! Идите погуляйте. А то мать скоро уедет, опять заскучаешь.

Мама помогала дяде: придерживала деревяшки, пока дядя приколачивал их.

Ася вынесла на свет синее ведерко и поковыряла в тине пальцем — живы ли личинки. Личинки были живы, перебирали лапками, крутили головами.

— Скоро вырастите и полетите куда захотите, — пообещала им Ася.

Отнесла ведерко к баллону и хотела выпустить стрекоз обратно домой, но теперь не хотелось портить прозрачную воду. Поэтому она зачерпнула немного в ведерко и спрятала его между баллоном и стеной, чтобы они были в безопасности.

— Что там у тебя? — поинтересовалась мама из-за спины.

— Стрекозы, — ответила Ася. — Вырастут и улетят.

Мама улыбнулась — не поняла. Но Асе было так хорошо, что не хотелось объяснять. Они взялись за руки и вошли в дом. На кухне — чудо! — сидела Таня. По-прежнему в халате с ромашками, со спутанными и собранными как попало в хвост волосами, но она сидела на кухне за столом, а перед ней стояла кружка с чаем. Тетя Маша суетилась вокруг нее, подкладывала хлеб, сметану, масло и варенье.

— Вот видишь, так и надо, — сказала мама, продолжая, по-видимому, прерванный в детской разговор. — Зачем он тебе. Лучше найдешь.

— Ты-то нашла лучче, — подала голос бабушка.

Таня отрицательно помотала головой — непонятно, то ли не верила, что найдет лучше, то ли хотела сказать, что не будет искать.

— Приведи себя в порядок, все, хватит лежать, — продолжила мама. — Знала бы, что у вас такое — приехала бы в тот же день. Ну, хочешь, приезжай ко мне, поживи. Походим вместе по школам. Зачем было институт заканчивать, чтобы сейчас лежать.

Таня снова помотала головой.

— У нас в школе работу ей предлагали — отказалась, — посетовала тетя Маша.

— Кто ж от работы в наше время отказывается? — удивилась мама. — И у матери в огороде работы полно. За ягодами сходите.

— Да с огородом-то справимся, — сказала тетя. — Встала бы. Так-то и коньяк у нас на подходе и свинья. И деньги, и мясо будут.  

Мама села рядом с Таней и обняла ее за плечи.

— И не жди, что позвонит. Или позвони сама.

Таня мотнула головой — «нет». Потом посмотрела на маму и улыбнулась, впервые со дня возвращения. Они обе были такие красивые, что у Аси сердце подпрыгнуло от радости.

Мама протянула к Асе руку, и та подбежала и залезла к ней на колени. Так они сидели молча долго-долго — уже и тетя Маша ушла в школу, и Ира и Лена закончили полоть грядки, вернулись домой и отмывались в ванной, чтобы потом крутиться перед зеркалом и начесывать челки. Таня выпила чай до конца, но есть ничего не стала, вернулась на свою кровать и скрутилась там, как улитка.

Сокровища

 — Ма-а-ам, хочешь, что-то покажу? — спросила Ася, когда заскучала.

— Конечно, хочу, — ответила мама.

Ася взяла ее за руку и повела к сокровищам. Мама осторожно шла между грядками, чтобы не испачкать в пыли новые босоножки и приподнимала низкий подол платья, чтобы он не касался морковной ботвы, петрушки и укропа.

— Долго еще? — спросила она.

— Там, под смородиной, — махнула рукой Ася.

Она нашла куст и стала копать ямку. Но вспомнила, что перепрятала сокровища.

— Ой, они же за баней!

— Кто — «они»? — не поняла мама.

— Сокровища. Ну, увидишь, — уже нетерпеливо ответила Ася и потянула маму к бане.

Ася достала коробочку из-под лебеды. С замирающим сердцем открыла ее, словно сама открывала впервые. И от этого сокровища показались ей еще прекраснее. Одноногий чертик сиял, резинка для волос краснела больше обычного, кольцо с фальшивым бриллиантом было не такое уже и почерневшее, кошка на кругляше смотрела веселее, а девушка с фотографии казалась такой прекрасной, но даже она не была красивее мамы и Тани.

— Ах, вот они какие, сокровища, — сказала мама из-за Асиного плеча.

На этот раз она не пожалела ни босоножек, ни платья, подхватила подол, села прямо на траву. Ася пристроилась рядом и протянула маме коробочку.

— Это что-то знакомое, — сказала мама и взяла в руки чертика. Ася испугалась — придется признаваться, что она отковыряла его от соседской двери.

— Ой, липкий! — воскликнула мама. От солнца гуашь на чертике растаяла, и он оставил на маминых руках черные отпечатки. Она положила его обратно в коробочку. Пока мама оттирала с пальцев краску листом свеклы, Ася достала фотографию красотки.

— Это Ясмин Гаури, — сказала мама. — Модель.

— Ясмин, — прошептала Ася.

Имя звучало, как будто шуршала и переливалась бархатная материя с турецким огурцом.

Мама, улыбаясь, слушала про котика и повертела в руках свое старое кольцо.

— Надо же, я думала, ты его потеряла.

Ася сложила сокровища обратно в коробочку. Вместе они выбрали другое место для сокровищ: под пятой штакетиной забора от пятого столба. Запомнить было просто — пять и пять, но мама посоветовала оставить отметку. И Ася положила на бугорок вытянутую, похожую на акулу щепку.

Они вернулись в дом, но там было нечем заняться

— Мам, сходим на речку? — предложила Ася.

— Ах, нет, жарко.

Мама уже заскучала. Она приезжала редко из-за работы и, хоть и выросла в деревне, была здесь, как говорил дядя «не своей». В городе на своем канале она вела почти все программы: новости, поздравления по заявкам, теле-объявления — и делала репортажи с важных событий. Ее приглашали на заседания городского мажили́са, на премьеры в театрах, выставки и во все-все интересные места. Когда Ася с мамой шли по улице, половина прохожих с ней здоровалась, а другая половина улыбалась или смотрела вслед.

Часто после уроков Ася приходила к ней в студию и смотрела, как идет творческий процесс. Помогала придумывать тексты для рекламы.

«Продашь гараж?»

«Стоматология на Зубова — надо зайти!»

И про аптеку — «Век живи — век лечись!».

В студии творческий процесс шел постоянно. Записывали и перезаписывали ролики. Курили и ругались. Монтажировали и озвучивали. На подоконнике стоял аквариум с хамелеоншей, и звали ее тоже Асей.

Асе запрещали водить в студию друзей, но иногда она притаскивала одноклассников по одному — студия была недалеко от школы. Они тискали хамелеона, пока их не просили уйти и не мешать.

В студии мама была Людмилой Петровной. Она сидела в крутящемся кресле и работала-работала-работала: отвечала на звонки, согласовывала время эфира, ярко красилась перед тем, как выехать на репортаж.

Ася рассказала о речке и о рыбаке с дырявыми сапогами, и о Премерзком, и о жучках в ведерке позади баллона. Мама слушала невнимательно, несколько раз переспрашивала, перебирала Асину челку, потом, не дослушав, стала говорить о том, что, может быть, к сентябрю они переедут в другую квартиру и, может быть, будут еще какие-то изменения, которые Асе обязательно понравятся… Ася не поняла, выслушала маму и продолжила рассказывать о рыбаке. Под конец рассказа мама предложила:

— Пойдем картошки нажарим? Тетя Маша скоро со школы придет. Да и мне скоро… пора.

Жарили со стрелками чеснока, запах стоял такой, что в ожидании еды все стянулись на кухню. Пришла и бабушка и заворчала:

— Запон-та одень, платте вон какое браво, изгваздашь.

Она достала из ящика фартук и протянула маме. Мама взяла засаленный фартук, поморщилась и не стала надевать:

— Постираю, ничего страшного.

Сели есть, не дожидаясь тети Маши. Даже картошку мама жарила вкуснее всех на свете.

Когда вернулась тетя, все было уже съедено и посуда вымыта. Мама засобиралась.

— Поеду на пять, — она говорила тете Маше и Асе одновременно, виновато опуская глаза.

— На ночь бы осталась, — предложила тетя. — Не пропадет концерт по заявкам.

— Заменить некому, — ответила мама.

— Зелени хоть нарви.

Мама замешкалась, но взяла пакет, который протянула ей тетя и пошла в огород. Ася знала, что мама не любит зелень. Но они собрали по пучку лука, петрушки и укропа и надергали редисок, которые Ася сбегала ополоснуть водой из баллона.

На кухне мама положила на стол пятьсот тенге.

— Прокормим сами, что уж, — буркнула тетя, увидев деньги.

Провожать маму в прихожей собрались все, и Таня. По очереди обнимались.

— Приезжай почаще, робенок скучат, — сказала бабушка.

Втроем с тетей и мамой молча шли к остановке. Ася вцепилась в мамину руку. На остановке у мостика стояло трое деревенских. Все они приветливо поздоровались с мамой.

Подошел автобус.

— Ну, давай, отдыхай и не скучай. — Мама присела на корточки и обняла Асю. — Читай побольше.

Тете она не сказала ничего, они только улыбнулись друг другу. Она вошла в автобус, села на заднее сидение и махала Асе и тете Маше, пока автобус не повернул на трассу. И тогда Ася обняла ноги тети и заплакала.

По ягоды

— Ведро малины. Ведро черной смородины. И красной… можно пол-ведра, — тетя Маша выдавала каждой по ведру.

— Ты, мам, губу раскатала, — хмурилась Таня, повязывая голову косынкой. — Откуда ведра ягод после засухи? Поесть бы насобирать.

— И зачем опять эта красная? Кислятина! — запротестовала Лена.

— С сахаром перетрем.

— Все равно — гадость! — скривилась Лена.

— И где столько сахара взять? — поддакнула Ира.

— Если поймают — вот, заплатите. — Тетя протянула Тане бумажку в пятьсот тенге.

— Ой ладно, там Ванька Ефимов с братом дежурят. Отболтаемся, — отмахнулась Таня.

Прошла неделя с тех пор, как приезжала мама. Таня немного ожила. Чаще всего она лежала в детской поверх одеяла, но иногда садилась перед зеркалом в прихожей и расчесывала свои длинные волосы. Что-то делала по дому, но быстро уставала и возвращалась к себе. Она по-прежнему почти не говорила и была грустной, бледной — постоянно думала о Саше, которого, как оказалось, никто в глаза не видел и не знал.

— Халат-та ни скроен, ни пошит, — бормотала бабушка будто сама себе, когда Таня появлялась рядом.

— Ой, баба, — хмурилась Таня.

Взяли ведра. Еще взяли воду в литровой стеклянной банке, хлеба, огурцов, редиски и соли. Потом Таня, несмотря на протесты Аси, повязала ей на голову треугольный кусок пестрого ситца.

— Чтоб солнце в голову не ударило.

— Да блин, я как чума в этой косынке! — возмущалась Ира. — Лучше от солнца в обморок!

Лена посмотрелась в зеркало и сказала:

— Пойдем огородами.

Таня закатила глаза, но не стала спорить. «Сама-то в своей косынке выглядит не хуже Ясмин», — подумала Ася. Она сдвинула косынку со лба, чтобы выправить челку на лоб, но все равно выглядела глупо — челка торчала в разные стороны, как метла у дяди Миши. Выдвинулись на ягодники под палящим дневным солнцем. Таня рассчитала, что все сборщики ягод были с шести утра и уже ушли, поэтому охранники сидят у себя в картонном домике и не поймают их.

Чтобы их не заметили, дали крюк с километр. Ягодник по периметру был обсажен тополями, поэтому девочки, никем не замеченные, добрались до дальнего края и, пройдя между белеными стволами, вышли на кусты со смородиной. Обычно ягоды продавали по весу, сколько соберешь — столько и плати. Но платили только городские, а свои, деревенские, и жители соседних деревень таскали урожай за просто так. Хозяин поставил будочку с охраной, но ее никто не боялся, потому что охранников все знали.

Лена взяла ведро и ушла собирать нелюбимую красную смородину. Ира направилась, пригибаясь, чтобы не заметила охрана, к кустам малины.

Ася осталась с Таней. На одном кусте висели гроздья черных ягод, и ветки прогибались под их тяжестью. Ася сорвала гроздь и, потерев между ладошек, высыпала ягоды в рот. Смородина оказалась горячей, сладкой. Они собрали с четверть ведра, но оказалось, что кто-то побывал в этом углу до них и обобрал все кусты. Дальше не пошли, чтобы не потеряться, поэтому сели в тени и выбирали из ведра самые крупные ягоды. От них во рту оставался привкус солнца. Смородина была черная, и только у попки, где начинался зеленый стебелек, отливала темно-фиолетовым.

— Покажи язык, — попросила Таня.

Ася высунула язык и скосила глаза. Таня рассмеялась — в первый раз после того, как вернулась.

— А твой? — спросила Ася.

Таня высунула кончик — фиолетовый.

Скоро пришли Ира и Лена.

— Нету там никаких ягод! Две горсти собрала и съела!

— А малину кто-то до меня собрал! Три штуки оставили!

— Изжарилась!

— И есть охота!

Девочки расстелили в тени тополей покрывало, уселись и съели все, что взяли и выпили всю воду — не тащить же домой. Потом развалились на одеяле и на траве. Ира и Лена сплетничали о деревенских знакомых. Таня легла на спину, запрокинула руки за голову и смотрела на небо. Ася наблюдала, как на тополиный ствол поднимается цепочка муравьев, и сколько бы ни смотрела, муравьи ползли и ползли вверх, и цепочка не обрывалась.

Когда Ира и Лена обсудили всех, кого знали в деревне и в городе, Ира поднялась, сорвала тополиный лист и потерла его пальцами. Она нарисовала себе на щеках и на лбу по две полосы — маскировка. Девочки стали хохотать и нарисовали то же самое Лене. Потом поймали не успевшую сбежать Асю и нарисовали полосы и ей тоже. Возились, пищали и хохотали, и не заметили, как к ним подошел высокий парень, а когда увидели, бежать было уже поздно.

— Ванька Ефимов, — прошептала Таня и встала.

Ванька Ефимов, конечно, сразу заметил краденую ягоду и погрустнел.

— Девчонки, ну вы бы хоть вечером приходили! Начальство заметит — меня оштрафуют!

Он подошел и заглянул в ведро со своего роста склонившись, как подъемный кран. Едва доходившие до щиколоток штаны поехали вверх и задрались до колен.

Девочки захихикали. Таня зыркнула на них, подошла к Ваньке. Он разогнулся, оказавшись на голову выше Асиной двоюродной сестры, и Таня взяла его под руку и повела вдоль тополиных посадок. Потом они остановились и издалека было видно, что они мирно беседуют.

— Откуда Танька его знает? — спросила Ира.

— Это ж деревня. Тут все всех знают, — ответила Лена. — В одном классе они учились.

— А это не тот, который…, — начала Ира.

— Тот-тот. С цветами ходил, со школы провожал.

— А она че?

— Да ничо, — пожала плечами Лена. — Он же дурак, а Таньке умных подавай.

— Почему дурак? — не поняла Ася. — Нормальный вроде.

Ира и Лена рассмеялись.

— Кусты сторожит, ага.

Ася возмутилась и хотела возразить, но тут вернулась Таня.

— Ванька сказал, что вон там сегодня, — она махнула рукой на другую сторону посадок, — никто не собирал. Идемте.

— У-у-у, да ну эту ягоду, пошли домой, — заныла Лена.

Но Таня молча сворачивала покрывало. Пришлось вставать, брать ведра и пилить, лавируя между кустами, под палящим солнцем. Шли уже не скрываясь — зачем?

Потом Лена и Ира отстали, а Ася шла рядом с Таней по соседней тропинке между рядами смородины.

— Тань, они говорят, что Ванька — дурак и кусты сторожит, — наябедничала Ася, ожидая, что Таня опровергнет слова сестер.

Она забежала вперед и заглянула Тане в лицо. Показалось, что вопрос ее расстроил.

— Не дурак он, просто… не такой, как ты или я, — сдержанно ответила Таня, поджимая губы.

Спрашивать больше не хотелось.

На кустах, на которые указал Ванька, оказалось много еще не созревшей ягоды. Надергали самую коричневую и, когда надоело, неторопливо пошли домой мимо будки охранников. Братья вышли, спрашивали о здоровье бабушки и тети.

— Отсыпьте смородины, девчонки, самим собирать лень, — попросил Ванька.

Таня засмеялась («Второй раз», — отметила про себя Ася), и отсыпала смородины в подставленную железную миску.

— Вы в следующий раз приходите после восьми вечера. Начальство позже не приезжает. А то увидят — и нам по шее, — посоветовал брат Ваньки.

— Хорошо, так и сделаем, — рассмеялась Таня в третий раз.

На обратном пути завернули к речке и умылись ледяной водой.

Проходили мимо магазина на горке.

— О, Анганзоровы ягод наворовали! — крикнула с крыльца Галя.

Сестры захохотали. Прохожие оглядывали их и ведра и тоже заулыбались.

Галя перебирала консервы: отставляла в сторону с истекшим сроком годности. Коробки стояли прямо на крыльце.

— Татьян, мне городские рассказали, — продолжала Галя так, чтобы слышали только сестры, — и я тебе скажу — бросай свое лежание, поняла? Ты у нас — ого-го! — Галя потрясла в воздухе просроченными консервами. — Принцесса-наследница в этом долбаном царстве!

Таня шутливо ей поклонилась.

— День дурака, — вполголоса сказала Ира Лене, и обе захихикали.

— А ну-ка перестаньте, — оборвала их Таня.

— Сами вы дуры, — под нос, чтобы сестры не услышали, пробурчала Ася.

Дядя Ваня

Еще не доходя до калитки, они услышали в доме громкий голос и хохот. Это могло означать только одно — приехал дядя Ваня.

Девочки бросились в дом. Бабушка и дядя Ваня сидели на диване на веранде.

— Папаня! — крикнула Ира и прыгнула, как маленькая, к отцу на колени.

— У-ти, моя хорошая! — дядя Ваня сжал ей нос двумя пальцами.

— Отпусти, — прогундосила дочь.

Бабушка светилась от счастья — единственный сын приехал! Дядя приезжал не часто, он был директором на подсобном хозяйстве на другом краю области. К тому же, его жена и бабушка терпеть друг друга не могли.

Дядя Ваня был шутник. Никогда не узнать, что выкинет. Однажды по дороге к тете увидел на обочине ведро без днища, привез его и оставил на кухне. А дядя Миша налил в него воды. Когда дядя Ваня заставал девочек за чтением, то со словами «Что читаешь?» брал книгу, закрывал, теряя нужную страницу, читал название и возвращал, приговаривая: «Хорошая книжка, молодец». Или, еще хуже: когда готовились, наряжались, завивали кудри или даже красились, подходил и — если не успеешь заметить и увернуться, — говорил «у-ти, какая красивая!», перекидывал кудри вперед и возил ими по лицу. Было это, по его мнению, очень смешно. Было правда смешно: когда закрывали не твою книжку и развивались не твои кудри. Девчонки — племянницы, дочери, — бесились. У дяди было еще две дочери, старшие сестры Иры.

В прихожую вошла тетя. Таня молча показала ей остатки смородины в ведре, тетя в ответ поджала губы.

— Свозил бы девок на озеро, — попросила тетя Маша брата. — Дома сидят, не выгонишь. И за кукурузой по пути.

И дядя Ваня, легкий на подъем, сказал:

— Девки, собирайтесь на озеро. А то дома сидите, не выгонишь. И за кукурузой по пути.

Ася, Ира и Лена метнулись в детскую за купальниками. Таня задумалась на пороге детской — видимо, не могла решить, хочет на водохранилище или нет. Но подошла к шкафу и вытянула из него свой розовый купальник.

Вывалили во двор, сопровождаемые бабушкой и тетей Машей, которая всунула Тане ведро со словами:

— Кукурузы на обратном пути наберите.

Новенькие «Жигули» дяди стояли во дворе перед гаражом. Пока все загружались, Ася, на которую негласно была возложена обязанность открывать и закрывать ворота, распахнула первую деревянную створку и оказалась в облаке пыли, которая поднялась от того, что перед воротами резко затормозил велосипед. Ася различила в этом облаке Игоря. Они замерли, пока оседала пыль.

— А я покататься…, — сказал Игорь.

Дядя требовательно погудел, и Ася бросилась открывать вторую створку. Машина лихо вырулила со двора и остановилась: дядя ждал, когда Ася закроет ворота. Ася закрыла по очереди створки и задумалась. Из открытого окна «жигулей» высунулась дядина голова.

— Эй, садись давай! — поторопил он.

Игорь молчал, и Ася мешкала. Открылись окна пассажирских сидений, и Лена и Ира заголосили:

— Ой, смотрите, кто приехал!

— Это же Аськин жоних!

В машине захохотали во весь голос. Ася посмотрела на Игоря и увидела, что он тоже рассмеялся, не застеснялся и не покраснел, в то время как она почувствовала, что по рукам, груди, ушам и лбу разливается краснота.

— Ну что, поедешь или останешься? — спросил дядя.

Ася молчала, не решаясь ответить — хотелось и покататься, и съездить на водохранилище. Но дядя решил за нее. Сделав круг по дороге и траве (дядя свистел в открытое окно, Ира и Лена улюлюкали на заднем сидении), они погнали в сторону водохранилища, а Ася и Игорь остались стоять в огромном облаке пыли.

Разгон

Речные кусты неслись навстречу как сумасшедшие. Ася не чувствовала ни сидения, ни педалей, ни единой ямки и кочки на песчаной дороге и вообще не чувствовала дороги, и даже скорость, раньше пугавшая, была не заметна. Ася не видела ничего вокруг. Был только горячий ветер в лицо и сила, несшая ее вперед. Подхваченная этой силой, Ася стала частью степи, дороги, солнечного света, ветра, стала самим ветром, вольно летящим над землей. Она почувствовала, как растворяется в горячем воздухе, и вот она сама — ветер, воздух, безликий, бестелесный, невесомый. Свободный. Ветром она свистела по степи, поднимая за собой столб пыли, неслась к речке, чтобы взмыть над ней и мчаться к горе с орлами.

Велосипед выехал на каменистую часть дороги и задребезжал, а еще за спиной у Аси раздались крики, и она, хоть и нехотя, крепко сжала руль, снова почувствовала его, и так вернулась обратно в мир. Почувствовала руль, седло, дребезжание старого велосипеда, и услышала вопли Игоря из-за спины:

— Стой!!! Стой, куда ты, тормози!!

Ася послушно нажала на тормоз и остановилась там, где дорога поворачивала к речному броду. Поворот и брод — в отпечатках коровьих копыт. Позади нее затормозил велосипед Игоря, и сам он, красный и задыхающийся, слез с велосипеда, вернее, свалился, отбросив велосипед в сторону, на сухую траву. Ася положила велосипед на траву и села рядом, обхватив колени. Ветром она больше себя не чувствовала, но запомнила, как это — быть им.

Игорь немного отдышался, перекатился к Асе и сел рядом.

— Ну ты даешь.

— Что даю? — не поняла Ася.

— Быстро гоняешь, — объяснил Игорь. — Не может быть, чтобы твои эти… как их…

— Гонщики?

— Чтобы твои гонщики тебя обгоняли.

— Ну вот так. — Ася пожала плечами. — Сначала разгоняюсь, а потом… становится страшно.

— Ф-фух, жара, — сказал Игорь.

Он направился к речке, на ходу стягивая футболку. Ее он повесил на торчащую над берегом обломанную ветку куста. Снял сандалии и зашел по колено в воду. Он умылся и обрызгал себя водой. Глядя на него, Асе тоже захотелось в воду. И она скинула босоножки и вошла в воду, умывалась, брызгала на руки и ноги. С другой стороны к речному броду приближалось темное мычащее пятно — коровы возвращались с дневного выпаса. К закату они подойдут к деревне. Коровы поумнее найдут дом сами. Других встретят и пригонят домой хозяева.

Ася и Игорь еще постояли молча и посмотрели, как под нависшими над речкой кустами вода закручивается в воронки, и как сверкает на солнце рыбья чешуя. Стадо приближалось — мычание стало громче, стало видно коровьи морды и рога и то, как взлетали и опускались хвосты — отмахивались от насекомых. Скоро коровы доберутся до брода как раз в том месте, где стояли Ася с Игорем.

— Быстро идут, правда? — спросил Игорь.

— Таня говорит, это из-за степи. Кажется, что очень далеко, а на самом деле — гораздо ближе.

— Понятно, — протянул Игорь. — Пойдем?

Коровы начали переходить брод, когда Ася и Игорь сели на велосипеды и поехали в деревню. Они держались на соседних колеях и старались ехать вровень.

— Знаешь, что я вспомнил. Мама — шахматистка, тренирует группы перед турнирами. Этой весной ей привели пацана, как я примерно. Он хорошо играл у себя в кружке, но всегда проигрывал на турнирах. Его мама сказала моей маме, что он вроде боится выигрывать или как-то так.

— Как-то так, — повторила Ася, как эхо.

— Мама говорит, такое иногда бывает, и тогда она говорит ученикам вернуть ощущение, когда они выигрывают у себя в кружке.

— Это как? — не поняла Ася.

— Мальчик приходил каждый день, и они с мамой просто играли и разговаривали. И он сказал, что, когда играет в кружке, представляет себя офицером. Как будто скачет по полю и рубит всем головы.

Ася рассмеялась, представив шахматную фигурку, расправляющуюся с противниками.

— А мама сказала ему представлять себя точно так же, когда играет на турнире.

— И он стал выигрывать? — спросила Ася.

— Не знаю точно, он потом перестал ходить. — Пожал плечами Игорь, и Ася почувствовала разочарование. — Вот ты себя как-то представляешь, когда гоняешь?

Ася смутилась и на секунду задумалась, отвечать ли.

— Я… я… Я — ветер!

— Ветер? — Игорь от удивления затормозил и спрыгнул с велика. Ася сделала то же самое.

— Как будто нет велосипеда, ни рук, ни ног, как будто лечу над землей, — продолжала Ася, не в силах остановиться. Спохватилась и подумала: «Зря рассказала! Решит, что я странная».

— Ну ты странная, — сказал Игорь, как Асе показалось, с восхищением, и расхохотался.

— И-и-иго-о-о-рь! — донеслось со стороны деревни.

— Ой. Это старший брат и бабушка. За коровой пришли. А твои здесь? — спросил Игорь.

— Нет. Наша сама приходит. Надо только калитку открыть, — ответила Ася.

Они подошли ближе к худой седой старушке и брату Игоря, похожему на него как точная, увеличенная копия. И брат, и бабушка приветливо улыбались, но Ася застеснялась подходить ближе, поздоровалась издалека и остановила велосипед.

— Ну ладно, — сказала она, — я поехала.

— Как там твой Омерзительный? — поинтересовался Игорь.

— Все такой же Премерзкий, — рассмеялась Ася.

Она села на велосипед.

— Ась! — окликнул ее Игорь.

— А?

Я так и не стал в шахматы выигрывать. Но мама сказала, это не из-за страха проиграть, а потому что я недостаточно способный.

Ася оттолкнулась и поехала, а в голове крутилось «недостаточно способный».

Ася повернула на дорогу к дому одновременно с дядей, и какое-то время машина и велосипед с подначивающей родней шли вровень, но затем машина вырвалась вперед.

Сестры и дядя выбирались из машины счастливые, красные, с мокрыми пятнами на одежде из-за неснятых купальников. Таня обнимала, как родное, синее ведро, из которого торчали кукурузные початки с еще зелеными волосами — поспели не до конца. Ира тоже несла в подоле юбки с десяток початков.

— Эй, малая, лови! — крикнул дядя Асе, вытащил кукурузину из кармана на дверце машины и бросил Асе.

Ася едва успела спрыгнуть с велика и схватить початок.

— Ого, скоко насобирали-та! Ну молодцы! — восхитилась бабушка.

— Чуть не поймали сторожа́! — с гордостью рассказывала Ира. — Лесопосадками уходили.

— Иван, ты зачем их по посадкам таскал? У тебя ж целые поля кукурузы. Хоть раз бы привез, — попеняла тетя.

— Дак ворованное-то вкуснее! — ответил дядя Ваня на бабушкин манер, и девочки хором подтвердили, что да, гораздо вкуснее. 

— А у меня что, посмотрите! — перебила общий гомон Лена.

Все заглянули в подол ее юбки, который она придерживала руками. В нем лежало чудо чудесное — несколько грибов с толстыми ногами и такими же толстыми, мясистыми шляпами.

— Вот это да! — сказала тетя.

— Хде грибы-то нашли? В таку засуху, — спросила бабушка.

— У водохранилища, в лесопосадке, — ответил дядя. — Там земля влажная.

— И все — подосиновики! Идем пожарим с картошкой, — сказала Таня.

Початки высыпали на стол, грибы — в раковину. Тетя собралась было, по привычке, заняться готовкой, но дядя остановил ее:

— Да посиди хоть раз.

Взрослые вышли на крыльцо и сидели там и разговаривали, а все, кто проходил по улице, сворачивали поздороваться. «Девки» жарили картошку с грибами, гоняли на огород за овощами и зеленью, и в первый раз за лето никто не спорил, не канючил, не ныл.

Когда стемнело, Ася составила на столе фитильки и стала зажигать их. Вернулись взрослые и расселись за столом.

— Какой синоним для «хорошо»? — спросила Ася.

— Отлично, — сказала Таня.

— Восхитительно, — в один голос сказали Ира с Леной.

— Путево, — предложила бабушка.

А дальше понеслось:

— Прекрасно.

— Изумительно.

— Очумительно, — подключился дядя.

— Классно? — спросила Ася у Тани.

Таня кивнула. И опять:

— Здорово.

— Обалденно.

— Отлично.

— «Отлично» уже было, — сказала Ася.

— Все! — провозгласила Таня и выключила горелку под сковородкой. — Готово!

Девочки стали по очереди передавать тарелки, и Таня накладывала в них картошку.

После ужина дядя собрался домой.

— Заночевал бы, может? — предложила бабушка.

— Ольга вернуться просила, — ответил дядя, надевая ботинки.

Бабушка едва заметно поморщилась.

— Ах, забыл! — воскликнул дядя и ушел в темноту. Там хлопнула дверь машины, и он появился с белым пакетом в руках. — Вот. — Он кинул его тете Маше. — Ольга просила передать. Говорит, ты всегда, как мать матерей, себе все в последнюю очередь.

Тетя открыла пакет и достала оттуда коричневые кожаные туфли на невысоком каблуке. Возможно, из натуральной кожи.

На картошку

Собирались с раннего утра. Дядя Миша встал первым и проверял мотоцикл — заводил и гасил. От грохота проснулись все домашние, и было уже не уснуть, поэтому, зевая, умывались и одевались. С собой нужно было взять одежду, которую не жалко, и, опять — платки на голову, чтобы не было солнечного удара.

Дядя закончил проверять мотоцикл, выгнал его за ворота и поставил на колеса прислоненный к стене гаража прицеп. Его он присоединил к мотоциклу и стал складывать заранее подготовленные тяпки, грабли, лопаты, огромные замусоленные рукавицы. Садовые инструменты он закрепил в прицепе. Ася бегала туда-обратно — за три ходки принесла из дома сумки с одеждой для переодевания. С дядей они засунули часть сумок в глубину люльки, остальное положили в прицеп.

Потом тетя позвала всех в дом, чтобы накормить «оглоедов», потому что «на картошке некогда будет рассиживаться». Ели яичницу с зеленым луком, огурцы, редиску. Пили чай с вареньем. На плите исходила паром и остужалась вареная картошка, которую, в самый последний момент, еще горячую, уложили в сумку поверх остальной еды. Тетя долила молока в термос с чаем, закрутила его покрепче, и сборы на этом закончились.

Бабушка провожала их, даже вышла из дома, хотя выходила редко. 

— Так, Елена и Ирина в прицеп, — скомандовала тетя.

— Не полезем в прицеп! — мгновенно отозвались девочки.

— Если кто увидит — позорище! — возмущались они в один голос.

— Давайте я поеду и… Лена, — предложила Таня, чтобы сократить количество недовольных.

Кое-как уговорили Лену ехать в прицепе. Она повязала платок по самый лоб, чтобы, если встретят кого знакомого, ее не узнали. Потом оказалось, что сидеть в прицепе неудобно, тем более предстояло ехать по грунтовой дороге. Дядя Миша нашел в гараже старое сидение от люльки, но второго не находилось. Пошли обратно домой — искать, на чем сидеть.

— Чово собираетесь-то до обеда, бестолочи, — ворчала бабушка.

Наконец усадили Таню и Лену в прицеп. Тетя села за дядей Мишей. Ира и Ася вдвоем втиснулись на сидение в люльке. Под аккомпанемент недовольных воплей и протестов тетя замотала их в платки — чтобы не простудили уши от ветра. Выехали на улицу, дядя остановил мотоцикл и вышел, чтобы закрыть ворота.

Покатили по улице. Дядя ездил быстро, и ветер свистел в ушах, пробивался даже через платок.

На их улице было пустынно, но когда они повернули к больнице, стали встречаться местные. Они здоровались или махали издалека. Тетя попросила остановиться — мимо шли Дубинины, оба, муж и жена, возвращались с рынка. Тетя не стала сходить с мотоцикла, и сидя отвечала на вопросы: удалось ли поставить коньяк, и не было ли запаха у самогона, потому что в последний раз пахло не так, как надо, и перед тем, как делать самогон для тети, они прочищали самогонный аппарат.

— Дадите чекушку попробовать-то? — спросил муж.

Тетя засмеялась и сказала, что обязательно даст.

Поехали дальше. Встретили несколько Таниных знакомых. Дядя Миша каждый раз притормаживал, чтобы Таня поздоровалась и ответила на одни и те же вопросы.

— Что, вернулась?

— Что, в городе не получилось?

Таня нехотя отвечала на них, а потом попросила отца не тормозить, а проезжать.  Но остановиться все же пришлось — на перекрестке на горке, когда раздался пронзительный свист милицейского свистка, и сам Жолдас, стоявший в кругу односельчан, отделился от них и направился к мотоциклу. Дядя, издав три длинных «дрынннь-дрынннь-дрынннь» остановился.

— Ну дядь Миш, ну сколько раз говорить — не гоните вы так по деревне! — Жолдас размахивал руками, подходя ближе. — На прошлой неделе Ахметовы в кювет вылетели, а вы…

Он подошел ближе и увидел Таню.

— И люди в прицепе.

— Привет, Жолдас, — сказала Таня.

— Привет, — ответил милиционер и замялся, засуетился, положил свисток сначала в нагрудный карман, потом переложил в карман брюк.

— Странный какой-то, — шепнула Ася Ире, а та фыркнула в ответ.

— В общем, не гоняйте, а то штраф выпишу! — пообещал Жолдас.

— Больше не будет. Я прослежу, — пообещала тетя.

Дядя ничего не сказал, а стал заводить мотоцикл. Мотоцикл не заводился.

— Подтолкни, раз остановил, — потребовала тетя.

— Ну Мария Петровна! — возмутился Жолдас. Но мотоцикл подтолкнул. Старый «Урал» затарахтел и набрал скорость.

Участки с картошкой не были никак огорожены, только в самом начале, у дороги, были колышки, на которых были нацарапаны фамилии. Кое-где владельцы уже пололи свой огород.

Дядя остановился у одного из нескончаемых участков, и все вышли и стали разминаться, будто ехали несколько часов, а не пятнадцать минут. Потом переоделись, взяли тяпки и вошли на заросшие картофельные ряды. Каждый взял себе по ряду. Ася пошла с тетей, размышляя о том, сколько же лет потребуется, чтобы переполоть всю картошку, ведь рядов (она посчитала) было тридцать, и они были бесконечной длины, а пропольщиков — всего пятеро, не считая самой Аси.

Поначалу весело болтали и шутили, но скоро силы на шутки закончились, и пололи молча, обливаясь потом. Тяпкой нужно было срубить всю траву и потом окучить картофельные кусты — собрать землю вокруг них, чтобы корни не остались голые. У Аси не хватало сил, чтобы полоть и окучивать, и она бегала от ряда к ряду и выдергивала кусты самой длинной травы — лебеду и лопухи, которые не брали тяпки, утаскивала их к дороге и складывала в ровные кучи.

Когда солнце стало высоко-высоко, съездили окунуться на речку. И оказалось, что Игорь снова там, ловит рыбу в тени ивовых кустов. Пока все окунались и отдыхали, разворачивали стол, Ася успела выловить окунька удочкой Игоря. Они бросили его в ведерко — полосатая рыбка весело крутилась в ведре.

— Мой брат сегодня музыку на дискотеке крутит, — сказал Игорь.

— И что? — не поняла Ася.

— Можно пойти послушать. Кассеты новые. Сегодня из города привезли. — Он опустил голову и, Асе показалось, покраснел.

Она засмущалась и ничего не ответила.

Асю позвали с другого берега:

— Аська, давай есть и поедем!

— Ну, я, в общем, сегодня зайду в семь, — сказал Игорь, и Ася с сильно бьющимся сердцем побежала к своим.

С прополкой закончили через несколько часов, а не через несколько лет, как думала Ася.

— Давайте быстрее, — торопила всех она.

На обратном пути опять заехали на речку, и Ася без конца спрашивала, сколько сейчас времени, так, что родня начала что-то подозревать. В речке Ася прополоскала как следует волосы и расчесала их руками, но все равно, когда ехали домой, волосы растрепались от ветра.

Дискотека

Ася достала из-под своей кровати сумку с вещами и искала, что надеть. Новое платье, которое привезла мама, оказалось с пятном на животе. Поэтому выбора не оставалось, и она вытянула леггинсы и футболку. И то и другое было помятое, и Ася натянула их на себя и стала разглаживать руками.

— Аська, ты куда намылилась? — подозрительно спросила Лена.

— Погулять, — не моргнув глазом соврала Ася.

— Не устала? — удивилась Лена, хотя сама тоже собиралась на дискотеку.

Втроем крутились у зеркала в прихожей, причесывались и приглаживали лаком лохматые от речной воды и ветра волосы. Из ванной вышла тетя.

— Ты-то куда собралась? — удивилась она.

— На дискотеку, — призналась Ася.

У родни глаза полезли на лоб, а потом сестры расхохотались, а тетя возмутилась:

— Какая еще тебе дискотека? Мне мать твоя голову оторвет!

— Не оторвет, я же с Ирой и Леной!

— Ее жених сегодня пригласил! — догадалась Ира.

— Жоних-то который белобрысый? — уточнила бабушка, выглядывая из своей комнаты.

Ася увидела в зеркале, что ее лицо, уши и шея стали красного цвета.

— Так, никаких женихов, — сказала тетя.

— Ну он же зайдет! — почти взмолилась Ася.

Сестры и бабушка хохотали.

— Пусть по улице погуляют, — крикнула из ванной Таня. — Договорились же. — Она вышла в прихожую, на ходу вытирая волосы полотенцем. — Все время дома сидит. Вредно для психики.

Тетя буркнула «ну ладно, пусть гуляют».

Скоро за Леной и Ирой пришли друзья. Ася вышла на крыльцо и ждала Игоря. Солнце стояло высоко, и она прилегла на диван на веранде.

Но вот улица ожила: гнали коров с выпаса, прогуливались бабушки и дедушки, днем прятавшиеся от жары. Дядя и тетя занимались обычными делами — управлялись по хозяйству. Слоняясь по дому, Ася взглянула на часы в зале — половина девятого, а Игоря все нет. Таня вернулась из сарая с полным ведром молока и, не обращая внимания на Асю, что было особенно обидно, сбросила шлепанцы на крыльце и проплыла на кухню, и там ведро громыхнуло о стол.

Ася вышла на дорогу и посмотрела туда-сюда. Забрела за дом и заглянула в баллон. Он наполовину опустел — поливали овощи на огороде. Ася просунула руку в зазор между ним и стеной и достала оттуда синее ведерко. Над головой проскрипело и открылось окно на кухню. Из него высунулась бабушка и, увидев Асю, спросила:

— Ишшо не пришел?

Ася отрицательно покачала головой.

— От, итить иво, жаних!

— Баба! — одернула бабушку Таня.

Ася осталась наедине с синим ведерком и, глядя на него, разозлилась и чуть не выплеснула жижу, но остановилась. Успокоившись, она зачерпнула жижу, чтобы посмотреть на личинки, но сколько ни зачерпывала, в жиже никто не шевелился — там вообще никого не было. И снова вокруг Аси затрепетали, закружили воображаемые розовые, голубые, зеленые, сиреневые стрекозы, а потом они сорвались вверх, за забор и за сараи, за поле для выгона, за речку и дальше — к горе, вокруг которой кружили орлы.

— Улетели, — сказала Ася. — Живите хорошо.

В половину десятого она вернулась в дом и переоделась в обычную одежду. После ужина сидела над книжкой по программе — «Дикими лебедями». История несчастной Элизы казалась особенно грустной, аж слезы наворачивались. Асе хотелось, чтобы кто-то и ее пожалел, но за столом говорили о делах, о хозяйстве. Только бабушка перед тем, как уйти к себе в комнату, погладила Асю по голове и утешила:

— Может, случилось у иво чиво.

Падение

— Смотри, смотри, спиливает! — девочки прилипли к окну в детской.

Сначала их привлек грохот из огорода. Это бабка-соседка притащила деревянную лестницу и пристраивала ее к забору у яблони. Потом поднялась по ней с пилой в руках. Происходило это потому, что утром девочки пошли поесть ранеток с соседской яблони, а Майериха высунулась из окна и отругала их.

Ранние ранетки созрели у соседки еще неделю назад. На яблонях тети они висели зеленые, кислые, поспевать им было еще недели две. И поэтому ветка яблони бабки-соседки, заманчиво наклонившаяся по нашу сторону забора, усеянная сладкими красными яблочками, уже была общипана девочками. Тетя Маша запрещала им рвать чужие яблоки, но девочки каждый раз отвечали — ничего страшного, если поедят немного. Удержаться не было никакой возможности — ранетки были красные, покрытые белым налетом. Если надкусить, из них брызгал кисло-сладкий сок. Внутри они были прозрачные, с красными прожилками и бело-коричневыми семечками.

Ветка стремительно теряла свои плоды и поднималась выше и выше от забора, и Майериха это, конечно, видела. Соседка не могла терпеть хищения ее имущества и решила пойти на самую кардинальную меру.

— Вот жадюга, — прокомментировала Таня.

Соседка неловко пристроилась на лестнице — та стояла неустойчиво, бабкино дородное тело колыхалось. Она одной рукой держалась за забор, другой возила пилой туда-сюда по ветке. Тюрбан из платка с розами съехал на глаз.

— Ни себе ни людям, — сказала Лена.

— Но мы же воровали, — возразила Ася.

— Ну и ладно. А так не будет ни ветки, ни яблок, — ответила Таня, и Ася задумалась — а ведь правда!

Пила то и дело соскальзывала. Тюрбан сначала закрыл глаз, а потом соскользнул на траву. Прошло несколько минут, прежде чем послышался финальный «кряк» перепиленной ветки. С победным видом соседка схватилась и потянула ее на себя. Но ветка повисла на заборе, ранеток на ней было все еще много, и она казалась тяжелой даже со стороны. Бабка бросила на землю пилу и взялась двумя руками. С трудом приподняла ветку и потянула на себя, ветка подалась, и бабка, перебирая руками, подтаскивала ее на свою сторону, но лестница под ее ногами закачалась, и соседка упала вместе с веткой на землю и заохала.

Девочки захохотали так, что у Аси зазвенело в ушах. Таня тоже сначала рассмеялась, но шикнула на сестер:

— А ну тихо! Пойду проверю.

Ася побежала за ней.

Они прошли в соседскую калитку и, обойдя дом, застали Майериху на земле. Она стонала, лежа на спине, одной рукой вцепившись в драгоценную ветку.

— Ой, не могу встать! — запричитала она, увидев Таню и Асю. — Ой, убилась!

— Ася, беги в больницу, скажи, что бабушка упала, — сказала Таня.

Ася сказала «ага» и со всех ног побежала к больнице.

В заброшенной и заколоченной больнице дверь была приотворена. Она проскребла по полу с громким визгом. Из приемной выглянула на шум фельдшерица Инна Степановна. Она сразу поняла — что-то случилось.

— Бабка… бабушка Майер упала, — не дожидаясь вопроса, затараторила Ася. — Пилила ветку, чтобы нам не достались ее яблоки, и упала.

— Подожди, — сказала фельдшер и скрылась за дверью. И через минуту появилась с огромной кожаной сумкой и обутая в кроссовки.

Они шли к дому, и по дороге медсестра расспрашивала подробности: когда упала, чем ударилась, не теряла ли сознание.

Когда они добрались до места, в огороде у бабки все были в полном составе. Дедушка Майер, тетя и дядя, сестры. Бабушка выглядывала из открытого окна детской. Таня положила под голову соседке свернутую кофту.

— Ой, убилась! — запричитала соседка при виде фельдшера.

— Что у вас случилось, бабушка? — спросила фельдшер.

Майериха начала азартно рассказывать, как она пилила ветку и как под ней зашаталась лестница. Фельдшер посмотрела на валяющуюся рядом лестницу и ветку с яблочками, усмехнулась и подмигнула Асе.

Начался осмотр, фельдшер прощупывала кости — не сломаны ли. Бабушка ойкала и охала, но кости оказались целы. Потом проверяла, нет ли сотрясения мозга: соседку усадили, Инна Степановна водила ей перед носом пальцами, хотела еще посветить фонариком в глаза, да у него сели батарейки.

— Уж и тошнит меня, и голова кружится! — жаловалась соседка.

— Вы ж говорили, что нет, — удивилась фельдшер.

— А вот сейчас села — и закружилась! — настаивала бабушка.

— Ну не знаю, — задумалась фельдшер. — Можно, конечно, в район в больницу поехать, чтобы исключить сотрясение.

— И давайте, везите, исключим! — закивала бабушка и начала шустро подниматься.

— Да сидите вы, — нахмурилась фельдшер. — Нет у меня машины, знаете ли. Надо искать, кто отвезет.

— Давайте я отвезу, — предложил дядя.

Скоро бабушку, закутанную в сто одежек и с двумя баулами, усадили в люльку.

— Куда вы столько вещей взяли, вас и не положат! — возмущалась фельдшер.

Но спорить было бессмысленно, поэтому вся компания — дядя, фельдшер и бабка-соседка укатили в сторону районного центра.

— Жадность фраера сгубила, — сказала Ира им вслед.

Смерть

Дядя вернулся в ночи. Ася уже спала и проснулась от того, что за окном проревел мотоцикл. Он остановится у соседской калитки и потом укатил дальше: дядя повез фельдшерицу домой, — догадалась Ася. Она сразу уснула и спала плохо. Ей всю ночь чудился топот, разговоры, хлопание дверями, всхлипы и шепоты. Она просыпалась, прислушивалась. Оглядывалась — все сестры спали на своих местах, кроме Тани, но она, наверное, пошла спать на веранду, такое случалось. И Ася переворачивала подушку или зарывалась под нее, но спала все равно плохо.

Утром она проснулась поздно и в одиночестве. Постели были не застелены, хотя сестры никогда не бросали комнату неубранной. В доме была одна только Ира. Она собирала на кухне посуду и складывала ее в раковину — собиралась мыть. Она не видела Асю, и когда та подошла и заговорила, подпрыгнула чуть не до потолка.

— Тьфу ты! Напугала до смерти!

— А где все?

— У соседей все. Бабка-соседка умерла.

Ася помолчала, не могла сообразить, что к чему.

— Как умерла? Ее же вчера в больницу увезли.

— Ну вот что-то в больнице случилось, и привезли мертвую, — мрачно ответила сестра и принялась набирать воду в тазик.

Ася никогда не видела мертвых, и ее ноги прямо-таки сами понесли к соседям.

Калитка у них была распахнута настежь, и сразу становилось понятно, что здесь кто-то умер. Когда в деревенских домах был праздник, калитка была распахнута по-другому — празднично, весело. У калитки курили гости и кошки и собаки вертелись под ногами. Сейчас калитка выглядела унылой. Курившие у нее мужчины курили грустно. И у их ног не вертелись соседские Жучок и Линда.

В доме были скатаны все ковры и половики — гордость соседской бабушки. Тетя Маша шепталась с фельдшерицей в прихожей. На кухне за столом сидели сосед Майер и Жолдас. Милиционер писал на больших листах и дал деду подписывать, и тот подписал не читая. Ася, никем не остановленная, заглянула в зал.

Бабушка Майер лежала на столе, завернутая в простыню. Соседка была желтой и неподвижной, но не страшной. Вернее, страшной, но чуть-чуть. Одним словом — мертвой. Ася стала вспоминать. Как-то давно в их подъезде умерла старушка, но Ася не успела ее увидеть — ее вынесли, пока Ася была в школе. Еще у девочки из параллельного класса умерла мама, и девочка с тех пор ходила грустная. Ася перешагнула порог зала, но дальше идти не решилась. Она смотрела на соседку и пыталась привыкнуть к мысли, что бабушка, которая вчера носила тюрбан и ругалась из-за ранеток, больше не встанет, и что ее руки застыли на груди, и кисти казались узловатыми ветками яблони, которую она вчера пилила. Заходя в дом, Ася думала, что ей будет грустно и захочется плакать, но, глядя на соседку, чувствовала лишь удивление от того, что все произошло так быстро и неожиданно. От того, что ей не хотелось плакать и не было грустно, Асе стало стыдно. Ее взгляд невольно двинулся к стенке, где за рядами начищенного хрусталя стояла коробка шоколадных ракушек. И оттого, что кража ракушек осталась необнаруженной, Асе стало еще стыднее, и она почувствовала, как краснеет — жар поднялся от шеи до ушей. Она попятилась из зала, и наткнулась на тетю Машу. 

Тетя легонько вытолкала Асю в прихожую.

— Не смотри, потом сниться будет, — сказала Инна Степановна. — Как там мать-то? — спросила она у тети.

— Да в работе все. То репортаж, то интервью,  — сказала тетя.

— А с личной жизнью-то как? — спросила фельдшер в сторону, чтобы Ася не услышала, но Ася все равно услышала.

— Да вроде появился кто-то, — ответила тетя тоже тихо.

— Ну хорошо, — кивнула фельдшер, — может, что и получится на этот раз.

Ася задумалась, что же значит «появился кто-то», но из кухни выглянул Жолдас.

— Ну что, пишу естественные причины? — спросил он у фельдшера.

— Да, — кивнула она.

— Так что случилось-то? — спросила тетя.

— Да кто знает. — Пожала плечами фельдшер. — Давление на жаре подскочило. Может, аневризма. Кто знает, в восемьдесят-то пять лет.

— Ну так а вскрытие в районе? — спросила тетя. — Чтобы узнать.

— Да зачем оно нужно, — отмахнулась фельдшерица. — Бабушку не оживишь. Дед отказался.

Они втроем вышли на улицу. Ася не хотела уходить, хотела остаться. Ей казалось, она чего-то не поняла, не успела поймать. Чувства ускользали, как вырывалась из руки ящерица, оставляя на ладони извивающийся хвост. Но она послушно взяла за руку тетю и пошла в дом. Инна Степановна шла с ними — измерить давление бабушке. Фельдшер и тетя говорили о жаре и об урожае, о ценах. И это тоже удивило Асю: как можно говорить о ценах на сахар, когда в соседнем доме лежит мертвый человек?

В доме было обычно. Ася послонялась по комнатам. Таня лежала на кровати — снова грустила. Лена и Ира перекидывались в дурака.

— Соседка из-за ранеток умерла? — спросила у них Ася.

Сестры одновременно фыркнули.

— Какие тебе ранетки. Старая была, вот и умерла, — ответила Ира.

«Бесчувственные», — рассердилась Ася и ушла во двор.

Там она выкатила из горячего гаража велосипед и запылила по дороге. Мимо кочегарки, мимо бывшей администрации к автобусной остановке, где под мостиком прятались непонятно кто — ее друзья или ее враги.

— Эй, вылезайте, я приехала! — крикнула Ася мостику.

Из-под моста высунулась мальчишечья голова, потом еще одна. Мелкой девчонки сегодня не было. Мальчики вытащили из канавы велосипеды.

— Погнали! — махнул рукой старший.

И они втроем погнали, помчались, поехали, полетели, понеслись, подули, дернули, пожарили.

Ася в первые же секунды вырвалась вперед — «Я — ветер», — и по раззадоривающим воплям позади понимала, что разрыв увеличивается. Ее сердце подпрыгнуло и заликовало — наконец-то! И она полетела, опережая свой велосипед и саму себя, снова растворяясь в воздухе. Проезжая мимо Ленина, она оторвала руки от руля, и в тот же момент настоящий ветер, непонятно откуда взявшийся, толкнул ее, словно наказывая самозванку. Ася вцепилась в руль и выровняла велосипед. Судя по крикам позади, соперникам тоже досталось от налетевшего порыва. Ася тяжело задышала, изо всех сил крутила педали, но каждое ее усилие превратилось в камень, в песок, рассыпалось пылью. Она не была больше ветром. И первый мальчик уже шел на обгон.

Второй обогнал ее у конца гоночной трассы. Друзья затормозили и смотрели, как Ася, опустив голову, медленно уезжает по деревенской улице обратно домой.

На веранде Асю встретила бабушка. Она сидела на низенькой табуретке и перебирала огурцы для засолки, рассыпанные на нескольких газетах.

— Чово смурная-та? — спросила она у Аси, заглядывая ей в глаза.

Ася села на пол рядом с ней.

— Соседку, поди, жалко? — спросила бабушка.

— Угу, — ответила Ася.

— Ничиво, жисть така, что все помрем, — утешила ее бабушка.

И Ася — то ли от жалости к себе, то ли к соседке, — заплакала.

Похороны

Соседку хоронили на следующий день утром. Часов в шесть в доме тети раздался пронзительный телефонный звонок, и Ася слышала сквозь сон, как разговаривает тетя. Сестры тоже проснулись, и потом не смогли уснуть.

— Мало того, что убираемся почти бесплатно, так еще и хоронить! — шипела Лена, чтобы не услышала тетя Маша.

— Что ж ее, не хоронить, что ли? — протянула Таня со своей кровати.

— А кто звонил в такую рань? — подала голос Ира.

— Тетя Галя Майер.

Соседкина дочка не могла прилететь из Гамбурга, поэтому похороны приходилось делать семье тети. Дедушка Майер дал тете немецких марок, все, что смог найти, но их не хватило — нужно было купить гроб, место на деревенском кладбище, заказать памятник или крест, раздобыть машину и сделать хотя бы скромные поминки. Пришлось доставать запасы, хранимые на самый крайний случай, да еще и занимать у соседей и знакомых.

Деревенский пастух бесплатно вырыл могилу. Гроб сколотили местные столяры, осталось заплатить за черную ткань и обивку. Богач Тулебаев, владелец всех магазинов и голубых досок, дал бесплатно свою машину.

Проститься с бабушкой Майер пришла почти вся деревня — саму ее недолюбливали за вредность, но дедушку Майера уважали. Дедушка прожил в деревне с молодости, в войну их семью выслали сюда из Ленинграда. Он отучился в техникуме и работал на ремонте сельской техники, пока не ушел на пенсию.

Соседские ворота были настежь распахнуты, и снова у крыльца курили, разговаривали, входили в дом проститься с бабушкой Майер. Входили деловито — от крыльца в зал и обратно, — словно муравьи. Ася тоже пошла попрощаться с покойницей.

Бабушка лежала в гробу, одетая в синее платье и тюрбан с цветами. Она выглядела нарядной и спокойной, словно смирилась с собственной смертью. Только ее руки, по-прежнему похожие на узловатые ветки яблони, не подходили к полному накрашенному лицу, платью и торчащим из гроба лакированным туфлям. И, глядя на спокойное лицо соседки, Ася сама успокоилась и тогда с удивлением поняла, что волновалась о том, как будет выглядеть бабушка Майер, когда Ася увидит ее в последний раз.

Люди приходили, уходили, казалось бы, откуда столько народу в деревне, когда днем на улицах ни души? В зал вошел веселый небритый человек.

— Ну что, увозим усопшую? — спросил он на весь дом.

На него зашикали, и он смутился и ушел в кухню. Ася увидела, как там он зачерпнул ковшиком воды из фляги и долго пил.

В огороде толпились дети всех возрастов. Младшие липли к старшим, а те требовали, чтобы мелкие отвалили. Кого-то не с кем было оставить, кто-то напросился сам, ведь интересно было посмотреть. Они топтали безупречно прополотые грядки Майеров и обрывали ранетки с драгоценной яблони. Побежали в дом за тазиком с водой — помыть надерганную морковку. Болтали всякие глупости.

— Говорят, бабка на крышу полезла антенну чинить, а ее током убило.

— Да нет, она сарай полезла чинить, у них крышу унесло.

— Глупости какие, — рассердилась вслух Ася. — Никакой ток ее не убивал, она…

— Еще говорят, — перебил ее рыжий пацан из дома в конце улицы, — что они деньги прятали в подполе и накопили целые миллионы!

Обсуждать миллионы стало интересно, и все стали фантазировать, где именно спрятаны деньги и сколько их и что с ними будет теперь. Ася еще больше рассердилась и ушла во двор. Там Ира и Лена болтали с Артуром, Семой и Колей. Здесь же оказался Игорь с братьями. Увидев Асю, он подошел и быстро заговорил:

— Я тогда вечером хотел, но приехали папа с мамой, они…, — он пустился в долгие объяснения.

— Ну и ладно, — ответила Ася. Она разозлилась. Слушать не хотелось. Она вернулась в дом, на кухню, и пила там воду.

Когда выносили гроб, все высыпали во двор и на улицу. Толпа собралась приличная. Веселый небритый оказался водителем рафика, который должен был везти гроб на кладбище. Он распахнул задние дверцы. На одной стороне сидения были сняты.

Гроб с бабушкой вынесли четыре человека. Несли тяжело.

— Доски-то сосновые свежие, — зашептались во дворе, — тяжелые. Чего сухие-то не взяли?

— Что было, то и взяли.

Когда стали загружать гроб в машину, оказалось, что места в ширину недостаточно. Крутили и так и сяк. Грохотали доски под черной обивкой. Дети, особенно младшие, захихикали, и Ася тоже. На них зашикали. Небритый вытащил из-под своего сидения чемоданчик с инструментами и принялся откручивать еще сидения. Пока наступил перерыв, и все, кроме дедушки Майера, забыли, что на похоронах нужно скорбеть, и заболтали. Дети пихались и шутили. Взрослые обсуждали дела. Тетя Маша рассказывала, шепотом сколько она поставила коньяка и что Иванова-младшая, Наташка, с которой она занималась математикой, поступила в Томск. Дядя Миша в окружении деревенских мужиков слушал, чем надежнее и дешевле крыть пробитую крышу в сарае. Вид у дяди был задумчивый.

Наконец сидения открутили, сложили друг на друга. Гроб поставили внутрь рафика, он немного торчал наружу. Поэтому двери пришлось распахнуть и привязать веревками к оконным проемам, чтобы не хлопали. После этого рафик медленно двинулся по улице, и деревенские с серьезными лицами двинулись за ним. Сразу за машиной шел дедушка Майер. Рафик ехал, не поднимая пыли. До поворота было метров триста, и скорбящие опять забыли, что надо скорбеть: Ася с соседской Гулей шептались и хихикали, мальчишки баловались — Артура скрутили за шею, и он шепотом ругался и отбивался, а дети смеялись, прикрывая рты.

На повороте рафик остановился. Дедушка Майер и соседки забрались в машину. Подъехали еще две легковушки. И когда люди, знавшие бабушку Майер лучше всех, уехали на кладбище, все закончилось.

Толпа разошлась не сразу. Разбились на группки. Лена и Ира с друзьями отошли к калитке Ивановых. Ася хотела к ним, но подумала, что прогонят и ей будет стыдно на глазах у всех, поэтому замерла посреди дороги.

— Я это самое… — услышала она голос Игоря. — На рыбалку собираюсь. Хочешь со мной?

Ася как можно безразличнее пожала плечами.

— Ну, или в видеосалон сходить! — почему-то обрадовался Игорь.

Его позвали братья, и он убежал. Ася смотрела, как они уходят. С другого конца деревни уже мычали коровы, и люди разошлись. Пора было заниматься делами.

Кража

Через неделю поехали на дачу. Кроме дома с огородом у многих деревенских были дачи — огородик и домик. Дачи были как игрушечная деревня рядом с деревней настоящей. На даче у тети росли ранетки, кусты крыжовника и малины, морковка и свекла. У дома стояла ржавая цистерна с отпиленным верхом — чтобы в дождь набиралась вода. Чтобы полить огород, нужно приставить к цистерне лестницу, забраться по ней и черпнуть воды ведром. Времени полив занимал прилично, поэтому с собой брали сестер, чтобы прополоть самые большие сорняки (до мелких руки не доходили) или собрать ягоды.

Ася ехала в люльке на коленях у Тани, еще и держала синее ведро — для малины.

— Не маленькое ведро-то взяла? — шутил дядя Миша. — Малина испугается.

Но когда мотоцикл подрулил к синему домику за железным забором, все забыли о малине и поливе. Ворота были распахнуты настежь, дверь домика открыта, а замок валялся в траве. Тетя и дядя бегали по дому, вокруг него и восклицали:

— Посуду всю уперли! Даже сковородку!

— И плитку старую!

— И даже графин, смотри!

— Кровать скрутили и уволокли, сволочи!

— И матрас, он же с дырами!

— И одеяла все.

— Полотенца.

— Они же протертые.

— Ну вот, сильно надо было.

— Грабли и лопаты оставили!

— Зато ведер нет!

— Бидон увезли! И ковшик с ним!

— Что за люди? У него же крышка сломана.

Они остановились — расстроенные и растерянные.

— Кто-то из своих, наверное, — грустно заключила тетя.

— Надо Жолдаса вызвать, — сказала Таня.

Дядя и тетя замахали руками.

— Да разве найдут?

— Может и найдут. Я поеду, — она поднялась и направилась к мотоциклу.

Ася запрыгнула в люльку.

Они затарахтели обратно в деревню и остановились у дома из красного кирпича.

— Жолдас! — крикнула Таня через калитку.

Милиционер в трениках и майке появился на крыльце, что-то дожевывая. Увидел Таню и стал вытирать рот и одновременно поправлял треники, майку, приглаживал волосы.

— Татьяна, ты чего?

— Нашу дачу ограбили! — воскликнула Таня и махнула рукой в сторону дачного поселка.

— Ну поехали тогда. — Асе показалось, что он обрадовался. — Я сейчас. — И он исчез за дверью.

Таня заглушила мотоцикл, чтобы сэкономить бензин. Пока Жолдас собирался, к ним подходили и подъезжали односельчане — поздороваться. Узнавали, что обокрали дачу, охали и ахали, сочувствовали. Вокруг мотоцикла собралась небольшая толпа.

Жолдас вышел при полном параде — в кителе и фуражке.

Таня прыснула:

— Куда вырядился-то?

Жолдас отдал Асе черную папку с документами и сказал держать крепко. Сам сел позади Тани, неловко обнял ее за талию и скомандовал:

— Покатили!

Деревенские, окружившие мотоцикл, расступились.

Когда они подъехали, оказалось, что тетя Маша нашла пару старых ведер за домом, и они с дядей поливали ягодные кусты.

— Здравствуйте, Мария Петровна! — крикнул с дороги Жолдас. С дядей он не поздоровался, но подошел и пожал руку.

— Нарядный какой, — заулыбалась тетя.

— К вам Мария Петровна, при параде! — серьезно ответил Жолдас. — Что случилось?

— Да вот, — Тетя указала рукой на домик. — Повытаскивали. Посуду, одеяла, лопаты. Всякое. Старье, конечно. Не надо было и приезжать.

— Да что вы, Мария Петровна, поищем их, — сказал Жолдас. Было видно, что он думает так же — ради старых одеял приезжать не стоило. Таня стояла рядом — на полголовы выше, уперев руки в боки. — Давайте посмотрим, — вздохнул Жолдас и направился в дом.

Составили перечень украденного.

— А вот еще саженец «уралочки» выкопали, — крикнул дядя с участка. — Весной посадил.

— Сволочи, — в один голос сказали тетя и Таня.

Полотенца полотенцами, а саженец ранеток — это было серьезно.

— Мда-а-а, — протянул Жолдас, закончив список. — Заявление подавать будем?

— Да какое заявление? Неужели будешь искать это старье?

— Конечно, надо заявление, — сердилась Таня.

— Ну-у-у-у, — опять протянул Жолдас. — Давайте сначала без заявления поищу. Это ж свои, местные. — Он бросил выразительный взгляд на Таню. — А так — документы, волокита.

Таня повезла его обратно в деревню. Ася осталась, чтобы собрать малину, но ее, как и предсказывал дядя, было две горсти, только чтобы поесть.

Домой вернулись к вечеру, и начались обычные хлопоты: подоить корову, подразнить Премерзкого, все еще сидевшего в своей тюрьме, наплести два метра косичек для фитильков, почитать бабушке. Когда стемнело и «девки» бродили по дому без дела с коптящими плошками (тетя ругалась, когда их переносили — боялась пожара, но сама всегда носила свою чугунную), от калитки крикнул Жолдас:

— Мария Петровна, Михаил Макарович, открывайте! Нашел!

Ася выбежала на улицу босиком и впустила милиционера.

— Нашел! — торжественно объявил Жолдас, в прихожке куда все вышли встретить его. — Нашел! — повторил он.

Он запыхался. Фуражку он держал в руках, галстук распущен, на рубашке — пятна пота.

— Пойдем на кухню, — сказала Таня.

Там она дала Жолдасу полный ковшик воды, и после того, как он, не отрываясь, выпил его до капли, милиционер сообщил:

— У Витьки. Самохина.

— У Самохина? — удивилась тетя. — Я же его учила!

— Ты всех учила, — справедливо уточнил дядя.

— Пока всех обошел, опросил, — продолжал Жолдас. — Даже за перекидным мостом был.

— Ну ты поработал, конечно, — сказала Таня. Не понять, то ли шутила, то ли серьезно.

Жолдас подозрительно посмотрел на нее, но не увидел ничего такого и продолжил рассказывать, где он был, что видел и с кем говорил. Слушатели сдержанно завздыхали, зазевали, кто сел на стулья, кто прислонился к кухонному гарнитуру. Было неудобно перебивать.

— Давай короче, — потребовала бабушка, появляясь в проеме. — Не дождесся. Ночь на дворе.

— Здрасьте, Мария Лазаревна, — сказал Жолдас.

— Самохин же, вроде, женился? — спросила Лена.

— Вот-вот! Они две недели с родителями жили, потом поругались или что, и пошли в общагу.

— У-у-у, — протянули слушатели. Общагу все обходили стороной.

— А там комната — только стены. Ну и пошли по дачам. У кого посуду, у кого мебель.

— Ну понятно, — сказала тетя. — Где могли, там и взяли.

— Поехали, — сказал Жолдас.

— Куда? — не поняла тетя.

— Как куда? Вещи забирать.

Тетя и дядя укатили следом за мотоциклом Жолдаса. Ася ждала их на диване в зале, она притушила фитилек, чтобы не горел зря, и, конечно, уснула.

Утром она проснулась от громкого шепота. За закрытой дверью кухни пререкались тетя Маша и Таня, но так громко, что разбудили всех в доме.

Оказалось, тетя пожалела бывшего ученика и оставила ему все, кроме лопат и ведер — грабители планировали разводить огородик перед общагой. Тетя оставила бы и их, да садовые инструменты нужны самим.  Осталась в огороде перед общагой и «уралочка», которую успели посадить на новое место.

— Мама, ну ты что! — шипела Таня. — Еще бы денег им дала!

— Ой, ладно. Зачем нам это старье? У них комнатушка — ты бы видела. И девочка эта его с животом. Совсем молоденькая. Нищета.

— Они хоть извинились?

— Конечно, извинились. Ваня обещал осенью огород перекопать.

— Да уж, конечно, разбежится, — фыркнула Таня. — Еще что-нибудь сопрет.

— Все, хватит! — оборвала ее мать.

В доме об этом больше никто не разговаривал. На всякий случай всё более-менее ценное перевезли с дачи в дом. Соседи подарили дяде Мише саженец «уралочки», и он, вопреки правилам, посадил его на даче посреди лета. Так и закончилась история с кражей.

Что было в начале августа

Тянувшаяся с начала лета жара спа́ла, как будто утомилась. Дышать стало легче, приятнее. И хоть температура днем поднималась за тридцать, деревня немного ожила. Бабушки снова сидели на скамейках в тени яблонь и тополей. По улице то и дело проезжала машина или тарахтел мотоцикл, проносились знакомые на велосипедах. По небу плыли гигантские кучевые облака. Они появлялись из-за горизонта и медленно проплывали над деревней, огромные как за́мки.

Ася расправилась со списком летнего чтения и теперь могла читать что захочется. Поэтому на ее кровати лежали одновременно «Приключения капитана Врунгеля», «Девочка на шаре» и «Малахитовая шкатулка». Ася пересматривала обложки. Девочка на шаре была невесомая, и Ася ни за что бы не поверила, что можно вот так стоять и ходить и бегать. Ася приподнималась на цыпочки перед зеркалом в прихожей, раскидывала руки и представляла под ногами шар, шагала по нему, но тут же теряла равновесие.

Когда список по литературе закончился, у тети не было больше повода откладывать занятия по математике. Вечерами, пока не стемнело, Ася садилась на кухне, и пока тетя готовила, решала примеры и задачи: иногда с подсказками, иногда — нет. Училась быстрому счету в уме — до двадцати, потом до ста. Нужно было быстро сложить, вычесть, добавить единицу впереди, если сумма была больше десятки. Цифры были не такими интересными, как слова — в них нельзя было нырнуть как в картинку из книги и оказаться то на шаре, то ночью на яхте под светом звезд. Книги переносили в зиму, на океан, на вершину горы или на арену московского цирка. А цифры были другие — без лица и голоса, они крутились на бумаге и в голове и — скок-скок-скок, — менялись местами, образуя суммы, разности, равенства. Ася привыкла к ним и так и думала о них, как скачущих мелких насекомых, не слишком интересных, но все же забавных. И пока тетя чистила бесконечную картошку, варила макароны, резала огурцы, зелень и редиску, Ася все быстрее и легче решала выдуманные тетей на ходу примеры и задачки. В задачах сыпались чищеные редиски, краснели вишни, падали на землю ранетки. Примеры складывали утят, множили куриные яйца, вычитали украденные с дачи матрасы и ложки.

— Денег, денег помножьте, — подсказывала бабушка.

Бабушка была довольна. Всем семейством уговорили Таню шить ей халат. Теперь в зале на полу лежала материя с огурцом, под ней — хрустящая бумага. На бумаге Таня, сверяясь с книгой по шитью, нарисовала линии — это называлось выкройкой. Потом Таня вырежет материю по линиям, сошьет ниткой, а потом — прострочит на машинке. Но до готового халата было еще далеко: Таня с трудом продиралась через чертежи. Несколько раз перемеряла бабушку — плечи, руки, грудь, бедра и талию.

— Што я тебе, за два дня потолстела, што ли, — ворчала бабушка, но на примерки приходила по первому зову, поднимала и опускала руки по команде и вообще в моменты обмеров ее лицо прямо-таки светилось, как светилась на свету сине-фиолетовая ткань.

Материя и бумага распластались на паласе в зале. Таня приказала ни в коем случае не трогать их, потому что «собьются — я не разберусь», и вообще не дышать. Закончилось тем, что в зал вообще перестали заходить все, кроме Аси. Она по краешку обходила палас и с ногами садилась на диван с книжкой. И, читая, разглядывала будущий халат: вот рукава, пока еще отдельно. Вот спинка, вот карман.

 Ася всё время крутилась возле Тани.

— Смотри, гора как будто остров, а облако — летучий замок, — сказала Ася Тане, когда они на пару пололи грядку с зеленью — лук, петрушка, укроп. — Замок зацепится за гору и останется здесь.

— Писательницей будешь, — улыбнулась Таня.

— Нет, — подумав секунду, ответила Ася. — Лучше ведущей по телевизору.

— Телеведущей, — поправила ее Таня.

Работы в огороде прибавилось, и Таня больше не лежала на кровати в детской.

Она совсем ожила в последние дни. Вставала утром, застилала кровать, прибиралась в доме и заставляла прибираться сестер. Посуда теперь не застаивалась в раковине, а мылась постоянно, хоть и под возмущенное ворчание Иры и Лены. Ася по-прежнему проигрывала в карты, но посуду теперь мыла только по своей очереди. Увы, с ошметками еды и плавающим в тазике жиром Таня сделать ничего не могла.

Таня сходила с тетей в школу, и они возвращались задумчивые. Ира и Лена шептались, что тетя хочет «пристроить» Таню учителем русского и литературы.

— А почему она не останется в городе? — спрашивала Ася, и на нее шикали — обсуждать Таню негласно запрещалось, хоть Ася и не понимала, почему.

— О-хо-хо, вздыхала бабушка. Ынституты-то вона как. Сидела бы в деревне при матери.

— Таня, почему ты не вернешься в город? Приходила бы к нам каждые выходные. Или хоть каждый день! — предлагала Ася Тане.

Но Таня только грустно улыбалась и начинала какой-нибудь другой разговор.

Однажды в доме зазвонил телефон, который звонил вообще-то очень редко. В доме подпрыгнули от резкого и громкого звонка. А Таня бросилась к телефону и схватила трубку, сказала:

— Да?

И, услышав ответ, поникла:

— Да, тетя Галя. Сейчас позову.

Так стало понятно, что она до сих пор ждет и грустит.

Днем Таня работала в огороде или в сарае, причем ей не нужно было говорить, что именно делать. Она справлялась с работой ловко и делала все быстро — дергала ли сорняки или доила корову.

Потом тетя договорилась для нее о подработке в школе, и Ася стала ходить с сестрой.

В школе Таня занималась скучной работой — перебирала и сортировала документы по нужным папкам. Папки были бумажные, листы — пожелтевшие. Ася брала папки с нижних полок, чтобы посмотреть. Имена и куча-куча разных документов, один взгляд на которые вызывал зевоту.

Иногда за Асей приезжал Игорь, и они гоняли на великах на стадионе за школой. После неудачи с гонщиками Ася подуныла, и больше не появлялась на главной деревенской дороге, но гоняла с Игорем по беговой дорожке.

При школе развели цветник. Ася выходила во двор и, если рядом никого не было, забиралась в самую середину и там ложилась на спину. Смотрела на небо, на облака в обрамлении золотых шаров, флоксов, бархатцев и нежных космей на тонких длинных ножках. Когда не было ветра, Ася не шевелилась, задерживала дыхание, и цветы замирали на фоне неба.Тогда Ася отсчитывала, за сколько одно облако проплывет между двумя цветками колокольчика.

Глядя на облака и цветы, она думала о маме и о таинственных «изменениях», которые мама пообещала; о том, с кем будет сидеть за партой в школе, потому что Саша Миллер уехала в Германию; об Игоре и о том, пойдут ли они еще на рыбалку, и о щепке, которую приложила на место, где закопала коробку с сокровищами. Щепка по форме напоминала акулу, и Ася представляла себе акулу, а потом — море.

После обеда цветник накрывала тень дворовых тополей, поэтому можно было сколько угодно лежать, не боясь перегреться или обгореть. Входившие в школу учителя недовольно поглядывали на нее — после ее лежания в цветнике оставались вмятины. Но следующим утром цветы стояли как ни в чем ни бывало.

— А-а-ась! — кричала Таня с крыльца, когда заканчивала.

После работы они шли к Тулебаевым, там Таня занималась с Айнагуль русским. Ася ждала сестру в зале. В доме не было книг, зато было много фарфоровых статуэток. На окне висели грандиозные шторы, по обе их стороны висели кисти размером с ладонь. Кисти почти касались таких же грандиозных декоративных ваз — с золотыми ободками и изображениями женщин в пышных платьях.

Фарфоровые фигурки стояли в стенке на стеклянных полках. Крошечная фигурка спаниеля, старичок с коромыслом. Девушка в украинском костюме, расправившая в танце красную юбку, выставляла вперед сапожок на каблуке. На голове у нее был венок из цветов, а лицо — нежное, румяное. На фарфоровых руках отчетливо виден каждый пальчик. Она лукаво смотрела на молодого трубочиста с лестницей за спиной, словно говорила: «Бросай работу, идем танцевать».

Родители Айнагуль работали в городе, и в доме кроме нее никого не было. Поэтому Ася в одиночестве ходила по дому, по огороду, засаженному только деревьями. Когда занятие заканчивалось, Айнагуль провожала сестер до калитки.

Когда занятий не было, они шли на речку у мостика, перебирались на галечный бережок, и там Ася кидала камни в воду, а Таня молча грустила. Ася хотела ее развеселить и рассказывала о червячках, живущих в ведре, и о сокровищах. Таня улыбалась, но все равно грустила.

— Договорилась! — однажды крикнула тетя, входя в дом. — С сентября двадцать часов по русскому! Старшие классы.

Таня, чертившая выкройки для халата, поджала губы.

— Хорошо для начала. Потом репетиторство возьмешь, хоть здесь, хоть в городе. — Тетя уже все распланировала.

— Не хочет девка тут оставаться, отстань от нее! — неожиданно пришла на выручку бабушка. — Пусть в город едет.

— Зачем тогда вернулась? — взорвалась тетя. — Август на дворе, кто ее в городе возьмет?

Асе становилось неловко от этих разговоров, которые, чем ближе к сентябрю, становились все чаще.

Мама тоже не приезжала, только звонила изредка, отговариваясь работой, и когда становилось совсем уж тошно, Ася шла дразнить Премерзкого.

Индюк кое-что понял за время своего заключения, и теперь если и угрожал, то издалека — распушался и клокотал. Ася тоже издалека кидала в него камушки, не подходила близко — боялась. Перемирие позволяло ходить в сарай и в туалет во дворе.

Городские дети, гостившие в деревне, начали разъезжаться по домам. Дискотеки не проводили — в клубе сломался электрогенератор, поэтому Асины сестры принялись читать книги по школьной программе, лежали на кроватях с утра до ночи.

Свинья жирела. Коньяк настаивался.

Дядя Миша вздыхал длиннее: лето проходило, а если ломать сарай, то только в тепло, не будешь же перестраивать осенью. Значит, придется ждать следующего года.

— С одной стороны — лучше. Денег подкопим, материала за зиму наберу, — рассуждал он. — С другой…

Он подпер двумя бревнами отходящую наружу стену и надеялся, что она выстоит до следующего года. А потом уехал на несколько дней на сенокос.

Асина челка отросла и лезла в глаза. Таня усадила Асю на стул перед зеркалом и снова подрезала волосы. Но это было не как в первый раз.

В видеосалон

Смотрели «Бетховена» по телевизору с аккумулятором, но не досмотрели и начала, как аккумулятор затрещал, зажужжал и хлопнул, телевизор отключился и наступила темнота. Ася завыла — фильма ждала неделю.

— Не ной, завтра в видеосалон сходим, — сказала Лена. В последнее время она подозрительно перестала дразнить Асю, честно играла в карты и даже пообещала сводить на речку, но все равно не вела.

— Сходите, в самом деле, — сказала тетя. — Все время дома. Сколько там стоит?

— Яйцо с человека, — ответила Ира.

— Ох, сегодня все пожарила. Но ничего, завтра утром, поди, снесут.

Утром Ася первым делом побежала проверять яйца. В курятнике в двух гнездах сидело по курице. Они дремали, прикрыв глаза. Ася не знала, нужно ли что-то говорить курам, когда забираешь у них яйца, поэтому сказала на всякий случай:

— Доброе утро. Отдайте яйца, пожалуйста.

Она по очереди приподняла кур и достала из каждого гнезда по два яйца, горячих, с налипшими перышками — красота!

Премерзкий стоял напротив курятника — ждал, когда Ася выйдет, и шаркнул лапой, когда она появилась. Ася замерла. Индюк кулдыкнул, встряхнул перьями и бросился на нее, а Ася швырнула в него с размаху все яйца и захлопнула за собой дверь курятника.

— Ай, дурак! — крикнула индюку Ася.

Дождавшись, когда индюк забудет о ней, она добежала до калитки в огород. В расстройстве вернулась домой.

— Что, опять индюк? — сочувственно спросила тетя.

— Угу, — ответила Ася. — Как бросится. Яйца разбились.

— Скажу дяде Мише, чтоб опять закрыл в сарае. Или забить его пора, — задумалась тетя.

Ася сначала обрадовалась слову «забить», но секунду спустя индюка стало жалко.

— Может, не надо? — попросила она. — Он красивый.

— Да что там красивого-то, — рассмеялась тетя. — Злющий. Кур гоняет.

— Ну, все равно.

Дядя запер Премерзкого в сарае, и Ася несколько раз бегала в курятник проверить, не снесли ли куры еще яйцо.

— Чего ты бегаешь, не снесут они больше. Наши по утрам несутся.

— Ага. А как в видеосалон пойдем? — заныла Ася.

Тетя рассмеялась.

Никто не понимал Асю, поэтому она рассердилась и, уже не скрываясь, ушла к сокровищам. Она давно их не откапывала, поэтому пришлось поискать щепку в форме акулы. Краска с чертика потекла и испачкала резинку для волос. Ася торопливо вынула чертика и резинку и стала проверять, не испачкался ли иероглиф или, чего доброго, Ясмин. Но календарик лежал фотографией вниз, и с красавицей было все в порядке. Чтобы такой беды больше не случалось, Ася решила помыть чертика.

Вода в баллоне снова зацвела и пахла тиной. Ася долго-долго отмывала чертика от краски, полоскала и шаркала щеткой. Без гуаши чертик стал грустный и облезлый и потерял всю свою зловещесть. Ася положила его сушиться на солнце и принялась отстирывать резинку. Потом Ася долго отжимала резинку об одежду и болтала ею на солнце, чтобы поскорее высохла. Резинка немного покрасилась в черный и потеряла яркость. С досады Ася отнесла просушенные сокровища обратно, запихнула в коробку.

— Нужно поменять тайное место, — сказала Ася сама себе. И еще прижала к груди коробочку, оглянулась по сторонам и, как будто в комедии, сказала скрипучим голосом: — Враги не дремлют!

Она обошла участок. Почти всюду сокровища уже побывали. Оставался сарай.

Ася осторожно открыла калитку. По двору ходили, квохтая, куры. Индюк сидел в курятнике. Увидев Асю, он начал раздуваться, словно понимал, что попал в изолятор из-за нее.

— А тебя забить хотят, — сказала ему Ася.

Индюк злобно таращился на нее, а потом, — ф-р-р-р-р, — расправил крылья и раздул зоб. Ася взвизгнула и убежала.

Она нашла отличное место в коробах для кормов. Комбикорм и отруби хранились в двух деревянных ящиках, а другие при Асе никогда не открывались. Она перегнулась через высокую стенку самого дальнего и глубокого короба и спрятала сокровища под ржавой лопатой.

В зале Таня опять перемеряла бабушку. Ася с горя разлеглась на диване.

— Чово смурна-то така? — спросила бабушка.

— Из-за индюка кино не посмотрим, — ответила Ася.

— Чово? — удивилась бабушка.

— У Дубвининых. Там вход — тви тенге или одно ицо, — пояснила Таня с карандашом в зубах.

— У матери-то деньги просили? — спросила бабушка.

— Да куда столько на кино тратить. Ничего, завтра сходим, — сказала Таня.

— Когда завтра, когда завтра!? — чуть не кричала Ася. — Кассету на один день привозят!

— А ну не уроси, — сказала бабушка.

— Дался он тебе, — нахмурилась Таня. — Не скандаль, некрасиво. Осенью в городе посмотришь.

— Не хочу в городе, хочу сейчас! — Ася уже не могла остановиться, и Таня посмотрела на нее своим тяжелым взглядом, которым умела смотреть в особых случаях. И Ася махнула рукой, и выбежала во двор.

Она села на низенькую скамейку у баллона, приготовилась как следует ненавидеть весь мир, но вместо этого заплакала. Потом сидела и смотрела на низкую мягкую лебеду у своих ног.

Скоро пришла Таня и села рядом с Асей. Она не стала уговаривать или воспитывать Асю, просто сидела рядом, и Ася положила голову ей на колени и опять заплакала. И плакала долго, не только о кино, а о том, что мама долго не звонит, и о том, что лета вроде осталось много, но оно закончится, и о том, что покрасилась резинка для волос, и просто так.

Таня молчала и думала о своем. И Ася плакала еще потому, что Таня грустит.

— Сводите робенка, — проворчала бабушка из открытого окна. — Раз хочет. Отличница, поди. Я денег дам.

Ася обрадовалась, а Таня рассмеялась:

— Баб, ты же на смерть отложила.

— Поживу, поди, еще, — ответила бабушка.

— Ты так каждый раз говоришь.

Таня со шмыгающей Асей вернулись в дом, и там бабушка завела их к себе в комнату и достала из-под перины крепко завязанный платок. Развязав тугой узел, она разложила платок на кровати. В платке было несколько сложенных вчетверо банкнот и горсть монет.

— Давайте сами, мне не видать, — сказала бабушка.

Ася взяла двенадцать тенге монетами и потом два раза пересчитала. Потом бабушка завернула деньги в платок, завязала узел и спрятала обратно под перину.

— Спасибо, баб, — сказала Таня. — Верну, как Тулебаевы расплатятся.

— О-хо-хо, — ответила бабушка.

Ася забрала деньги и спрятала к себе под подушку, чтобы на этот раз никто случайно не взял и не потратил.

Перед видеосалоном девочки завивали волосы, наряжались и красились. Таня надела мини-юбку и розовую блузку. В восемь пора было выходить, и от калитки раздался свист.

— Ленка, Ирка, ваши жонихи пришли! — крикнула бдящая в окно бабушка.

 Жонихи были наряжены и причесаны.

— У нас яйца, — крикнул с улицы Артур и поднял вверх одно яйцо как доказательство.

— Где взяли? — спросила Лена.

— У соседей сперли!

Ася отложила лишние шесть тенге в сторону. Сестры ушли.

— Ты поглянь, ишшо один! — сообщила бабушка.

Еще одним жонихом оказался Жолдас. Он вошел в дом и ждал в прихожей под взглядом бабушки, отказался присесть, перебирал руками, а потом сунул их в карманы.

— Чово, Жолдасик, работы-то много? Воруют?

— Баб, иди к себе, — попросила Таня.

Бабушка попрощалась с Жолдасом и ушла к себе, но через секунду из ее комнаты снова раздалось:

— Аська, и твой пришел! Баретки одевай!

Игорь зачесал волосы набок и надел голубую рубашку.

— Папа денег на кино дал, — сказал он и продемонстрировал десятку из кармана.

— Баба, твои на смерть верну! — воскликнула Ася и бросилась в комнату за деньгами, чтобы вернуть их бабушке, не замечая вытянувшихся лиц Игоря и Жолдаса.

— Стой! — Таня поймала ее за шиворот. — Болтаешь много, дурочка. — Сестра смеялась, прикрывая рот рукой. — Потом отдашь.

— А что такого-то? — не поняла Ася.

Вчетвером они вышли на улицу и заторопились, чтобы занять места получше.

Что было в видеосалоне

Когда Ася, Игорь, Таня и Жолдас пришли, как раз подключали видеомагнитофон к телевизору. Самих Дубининых не было. Хозяин уехал на сенокос. Хозяйка хлопотала в сарае — заболела свинья. Поэтому зрители разбирались самостоятельно. Деньги и яйца сложили на журнальный столик.

Зрители, Ася насчитала двадцать человек, разместились в зале. Натащили подушек и стульев. Пришлось ждать, когда подключат видеомагнитофон к телевизору, потом то и другое подключали к аккумулятору. Потом не могли завести аккумулятор. Потом у кассеты с «Бетховеном» зажевало пленку, и сколько ни перематывали туда-обратно, ничего не показывало. Решили взять другую кассету, не зря же собирались. Голосованием выбрали боевик.

Ася с Игорем устроились на подушках поближе к телевизору, и когда экран загорелся и на нем появилась заставка с белой лошадью, у Аси застучало сердце. Оно билось сильно все начало, потом стало биться нормально. Когда с экрана забабахал пулемет, Ася зевнула, и еще раз, и еще, и снова. Потом они с Игорем стали переглядываться и, глядя на Асю, Игорь тоже стал зевать.

Ася оглянулась. Ира и Лена не смотрели фильм, шептались и хихикали в дальнем углу зала. Таню и Жолдаса посадили на задний ряд как самих высоких. Таня облокотилась на спинку стула впереди и, положив голову на руки, следила за фильмом. Жолдас тоже зевал.

— Пойдем, скучно, — предложил Игорь.

Они, пригнувшись, вышли из комнаты. На улице уже наступила страшенная темнота.

— Пойдем к больнице, кое-что покажу, — предложил Игорь и достал из кармана ручной фонарик. У фонарика садились батарейки, и когда он начинал мигать, Игорь сильно его встряхивал.

К заброшенной заколоченной больнице Ася не подходила близко даже днем. Но сейчас она, отмахиваясь от комаров и ночных мотыльков, неторопливо шагала рядом с Игорем.

— Где живешь в городе? — спросил Игорь.

— На Пролетарской.

— А я на Кенесары́.

— Далеко, — вздохнула Ася.

— Да, далеко, — подтвердил Игорь.

— Как до луны, — сказала Ася.

— На краю земли, — продолжил Игорь.

— У черта на куличках.

— У черта на рогах.

— Черт-те где.

— Не близкий свет.

— Куда Макар телят не гонял.

— На Кудыкиной горе.

— Семь дней на собаках.

Они помолчали.

— Но, знаешь, я хожу в музыкалку. Три раза в неделю: понедельник, вторник и четверг, — сказала Ася и отогнала комара.

— Музыкалка не очень далеко от Кенесары, — обрадовался Игорь и шлепнул себя по лбу.

— Да, совсем близко, — согласилась Ася.

В темноте, — только синела полоска горизонта на западе, — больница выглядела черной горой. От света фонарика, который шарил по стене, становилось еще страшнее. Казалось, луч разбудит обитающих в больнице чудовищ, они взбесятся и повылезают из выбитых окон.

Но Игорь, ничего не боясь, пошел вдоль здания. У дальнего окна он запрыгнул на невысокую крышу над входом в подвал и присел там на корточки. Ася мешкала — боялась пустого черного окна прямо над головой Игоря.

— Пойдем, покажу тебе его, — вполголоса позвал Игорь.

Ася запрыгнула на крышу и подошла. Игорь направил фонарик на светлое пятно, чуть заметное в темноте.

На импровизированной постели, устроенной из старой светло-серой куртки, спал, свернувшись клубочком, котенок. От света он проснулся, закрутился, открыл бледно-голубые глаза и замяукал.

— Котенок! — восхищенно воскликнула Ася и немедленно сунула руки прямо в этот серо-полосатый теплый клубок. — Откуда он?

— Не знаю, — ответил Игорь, и Ася услышала, что он улыбается. — Позавчера мимо проходил, слышу — мяукает. Принес ему куртку, молока. Бабушка не разрешила взять.

— Выбросил кто-то. Ему тут одиноко, бедненькому, — сказала Ася, прижимая к себе котенка.

— Тебе тетя не разрешит взять? — спросил Игорь.

— Нет, — помотала головой Ася. — Хотя… Берем его, пошли.

Они зашагали на улицу, где жила Ася. Там она остановилась у дома, в котором светилось одно окно — смотрели телевизор.

— Это бабушка и дедушка Шмидт, — зашептала Ася. — У нее старая кошка на прошлой неделе умерла, я слышала, они с тетей говорили.

— А если не возьмет? — спросил Игорь.

Ася задумалась.

— Мы постучим и убежим.

Ася поднялась на цыпочки и отодвинула щеколду с обратной стороны калитки. Они тихо прошагали к крыльцу. Котенок уже уснул на руках у Аси, и она с сожалением оторвала его от себя и положила на крыльцо. От этого он проснулся и замяукал. Ася изо всех сил постучала в деревянную дверь, и они с Игорем бросились прочь со двора. Забыв закрыть калитку, они перебежали на противоположную сторону улицы и спрятались там за кустами китайской смородины. Дверь дома Шмидтов открылась, на пороге появился дедушка Шмидт с керосиновой лампой. Он подозрительно огляделся, спросил «кто стучал», и в ответ на его строгий вопрос котенок снова замяукал. На пороге появилась бабушка, и скоро котенок с ахами и охами был занесен в дом. Дверь закрылась. Ася и Игорь вышли из-за куста и направились к дому Аси.

На дороге стоял дядя Миша — мелькала красная точка его сигареты. Так он встречал дочерей, когда те приходили слишком поздно.

— У Дубининых аккумулятор сломался, потом еще задержались, — сказала Ася.

В темноте почувствовалось, как дядя облегченно выдохнул.

— А вы чего пришли?

— Скучное кино, — ответила Ася.

Дома она разделась и легла, но долго не могла уснуть — вспоминала гаснущий фонарик, подушки на полу, теплого котенка и прикидывала, сколько примерно идти пешком до Кенесары.

Тетины сокровища

За одну ночь лето повернуло к осени. Вечером было жарко, а наутро — р-раз! — дунуло прохладой, от которой бежали мурашки. Ася вышла на крыльцо и сначала не поняла, что произошло, поболтала рукой и ногой в воздухе — он был липкий, холодный, волоски встали дыбом. Она спустилась с крыльца и прошлась по траве. Солнце светило по-прежнему ярко, на небе — ни облачка. Но росинки на траве оказались холодные, как ледышки.

— «Она почувствовала холодное дыхание осени», — сказала Ася вслух вычитанную из книжки фразу.

И сразу все показалось осенним — трава, кусты и цветы, солнце. Запахло дождем, новыми тетрадями и вечным супом со звездочками, который варила мама.

— Скоро лето пройдет, — сказала Ася, и ей стало грустно.

Ася первой почувствовала осень, но спустя несколько дней ее «холодное дыхание» заметили все домашние. Бабушка вздыхала, что «лето уж кончается, а халат не пошит». Таня была занята — писала планы уроков, сверяясь то с методичками, то с матерью. В задачах, которые тетя придумывала для Аси, появлялось все больше практичного: сколько тонн угля осталось и сколько еще надо докупить, чтобы хватило на зиму для растопки печки; сколько килограммов сахара нужно для варенья из ранеток весом десять килограмм; сколько литров коньяка останется к Новому году, если продать столько-то, а на дни рождения оставить столько-то. Тетя с любовью пересчитывала банки со своими сокровищами.

— Раз, два, три, — дальше тетя начинала считать про себя, и торжественно заканчивала, — двадцать!

Банки были разные, и тетя считала по количеству литров. Например, по трехлитровым банкам она стукала три раза, чтобы не ошибиться.

— В последней только половина, — Ася тряхнула бутылкой из-под лимонада, и внутри туда-обратно закачался темно-коричневый коньяк. Он медленно сползал по стенкам. Пока коньяк настаивался, переливался из ведер в бутылки и изредка дегустировался тетей, он потерял пол-литра.

— Девятнадцать с половиной, — заключила тетя, с гордостью оглядывая свое творение. — Михаилу и Татьяне на день рождения, половину на продажу, пару литров на Новый год…

Тетя повторяла эти слова все лето, как заклинание, и вот оно сработало.

— Все бы продала, чово винище-та хлестать, — пробурчала бабушка, следившая и за розливом, и за подсчетом.

— Ну как праздник без коньяка, — возразила тетя, не отрываясь от сокровищ.

Пришло время закончить с коньяком. В погребе нашли две бутылки из-под настоящего коньяка. Тетя отмыла их и перелила коньяк из банок. Сохранились даже крышечки. Получилось будто по-настоящему. Бутылки поставили в стенку к хрустальной посуде. Остальной коньяк закрыли и поставили в темную кладовку и сверху накинули полотенце. Прежде чем закрыть кладовку, тетя приподняла полотенце, еще раз взглянула на блестящие, отливающие карамелью и янтарем банки и заулыбалась.

Коньяк был готов.

Халат с турецким огурцом

Ася держала бабушкину руку, и рука, тонкая и высохшая, оказалась довольно тяжелой. Но отпустить и отдохнуть было нельзя, потому что Таня прихватывала ниткой с иголкой новый халат бабушки по правому боку. Еще Ася постоянно посматривала на улицу: Игорь обещал прийти, чтобы пойти на рыбалку, но его все не было.

— Не отпуфкай, дефши, — сказала Таня со второй иголкой во рту, когда Ася поменяла руки.

— Ну, красивющий, — бабушка в восхищении гладила на себе ткань.

Когда оба бока были готовы, Таня и Ася отступили, чтобы полюбоваться. Халат и правда был «красивющий». Тяжелая материя переливалась на солнце всеми цветами. Огурцы в виде изогнутых капель сияли, как изумруды. Рукава, ворот и подол еще были не готовы, из них торчали нитки.

— Немаркий, — заключила Таня, повертев бабушку во все стороны. — Ткань плотная, всю осень будешь ходить. — Таня окончательно превратилась в прежнюю умную, практичную девушку, лучшую ученицу в школе и университете и гордость деревни. Она быстро двигалась и делала все быстро и ловко и всегда выглядела лучше любой Ясмин. — Всё, снимай. — Бабушка начала снимать халат. — Хотя постой, рукава прихвачу.

Пока не попросили подержать, отрезать или принести что-нибудь еще, Ася за спиной Тани проскользнула к двери. К калитке как раз подошел Игорь — выше его силуэта торчали две удочки.

— Подожди, я за ведром! — крикнула Ася и убежала за дом, за синим ведром.

Чтобы срезать путь до речки, решили пойти по дороге за сараями, по которой вечером гнали коров.

— А индюк? — спросил Игорь у калитки в сарай.

— В тюрьме сидит, — махнула рукой Ася. — Бросился на меня, а я в него яйцами.

— Какими еще яйцами?

— Какими-какими. Куриными.

Они зашли в сарай и дразнили индюка, пока тот не раздулся и не кинулся на дверь загона, и потом убежали.

— У бабушки тоже свинья была, а сегодня ночью умерла. Бабушка расстроилась и даже плакала, — сказал Игорь, когда они шли по тропинке между заброшенными колхозными коровниками.

— Бедная свинья, — ответила Ася. Нужно было как-то посочувствовать, но как — она не знала. — Хорошая была? — брякнула она.

Игорь с удивлением посмотрел на нее и рассмеялся:

— Ну ты вообще!

До речки шли напрямую, прямо по степи. Ася искала любые признаки того, что лето продолжается, что оно в самом разгаре, но следы наступающей осени были повсюду. Солнце сияло, однако воздух и небо были прозрачные, как в сентябре. У Аси в начале сентября был день рождения, но сейчас его приближение не радовало. Низкая и жесткая степная трава окончательно пожухла и поблекла, и сопка из зеленой превратилась в коричнево-серую.

В месте, куда они пришли, речка изгибалась и ивы по обе стороны бросали тень и полностью ее закрывали. В нескольких местах были протоптаны дорожки к воде. Ася и Игорь разулись, распутали лески и насадили на крючки червей, вошли по колено в речку и забросили удочки в разные стороны.

Рыбы было много, караси и окуни плавали косяками прямо на поверхности, а особо смелые подплывали и пощипывали голые ноги. Рыбы отлично видели поплавки, крючки и грузила, они проплывали мимо, едва не касаясь лески, сверкали чешуей и словно спрашивали «ну что, клюет?».

Ася и Игорь свернули удочки, побросали червей в речку и пытались поймать рыб голыми руками, но они ускользали.

Таня занималась халатом весь день и дошивала его при свете фитилька — ей и бабушке не терпелось закончить сегодня. После ужина Таня поставила швейную машинку на стол в кухне, и три фитиля вокруг. Бабушка, Лена и Ира следили, чтобы халат не попал в жир и огонь. Тетя и дядя ушли спать, не дождавшись конца. Потом спать пошуршала и бабушка. Лена и Ира держались до двенадцати, пока Таня сама их не отправила — они сплетничали и дергали стол. Ася продержалась дольше всех. Глаза уже слипались, но она держала ткань и отводила ее от фитилей, смотрела на оранжевые огни на стенах и на потолке, на тень Тани за швейной машинкой — она колебалась, как колебалось пламя фитильков. Ася не заметила, как уснула, положив голову на ткань с турецким огурцом, и не почувствовала, как Таня хоть и с трудом, но бережно подняла и отнесла ее на кровать и там укрыла одеялом, посидела на краю кровати, потом подошла к окну и закрыла форточку — оттуда дуло по-осеннему.

Утром Ася встала первой и сразу побежала в зал. Там на диване лежал, раскинув рукава как крылья, бабушкин халат с турецким огурцом. Теперь и халат был готов.

Падёж

Утром пришел Жолдас.

— Тетя или дядя дома? — спросил он Асю, околачивавшуюся в гараже.

Ася отвела его в дом и слушала, как Жолдас рассказывает тете Маше, что в деревне, по-видимому, орудует вредитель: умерли свиньи в нескольких домах, а у Дубининых — все четыре.

— Михаил, надо запоры проверить и на ночь закрывать, — сказала тетя дяде, когда Жолдас ушел.

Они сразу же ушли в сарай — проверять запоры и приколачивать новые задвижки.

Ближе к вечеру вместе с соседями договорились, что каждые два часа по очереди будут проходиться парами по улице и по дороге вдоль сараев. Все тревожились: у соседей было по одной-две свиньи, которых планировали заколоть по осени или к зиме, когда можно будет хранить мясо без холодильника.

— Охо-хо, — вздыхала бабушка. — Бедные скотины. Намаялись помираючи, говорят.

Бабушка жалела свиней как людей. И от этого становилось тревожнее.

Ночью умерли еще две свиньи в разных домах. Утром вся улица собралась во дворе тетиного дома, пришел и Жолдас. Громко разговаривали, размахивали руками, спорили. Хозяйки свиней всплакнули. Требовали от растерянного Жолдаса разобраться. Он не знал, что делать. На него было жалко смотреть.

— Падёж это, — сказала тетя, и все замолчали. — Сами же видите. Никто их не травил.

— Почему тогда в других деревнях нет? — спросил дедушка Майер.

— Потому что в нашей началось. Съели что-то. Или крысы притащили. Ветеринара нам надо.

— Где ж мы его возьмем?

— В городе, на ветстанции, — сказала тетя.

— Не дадут на станции. Надо к частнику, — сказал Жолдас.

Тем же днем Жолдас съездил в город и вернулся с ветеринаром. Ася с сестрами сидели дома — не было настроения гулять. Коровы впервые за много лет не пошли на выпас. По улице ходили взволнованные соседи. Калитки домов и сараев были открыты.

Ветеринар сказал, что это, возможно, инфекция, и всем следует сократить контакты, чтобы не переносить заразу. Он вколол нескольким свиньям антибиотик, который захватил с собой, но было уже поздно. Вечером умерли еще свиньи.

— Михаил, надо решать, — говорила вечером тетя Маша дяде. Голос у нее дрожал.

— А что решать. Как скажешь… — ответил дядя, не поднимая глаз.

Утром вместе с плохими новостями (еще десяток свиней) решили забивать свою. Расстроенная тетя собирала тазы, ведра. Дядя точил ножи и проверял горелку — опаливать шерсть. Во двор вошли соседи. Договорились помогать друг другу резать тех, которые еще не упали.

— Температуру ей измерьте на всякий случай, — сказала Таня.

Побежали за ветеринарным градусником. Ася старалась не лезть в глаза и под ноги, но все равно крутилась и всем мешала, и докрутилась до того, что ее отправили вместе с Ирой и Леной мыть тазы и ведра — в них складывали мясо и внутренности. Ася бочком смылась от обязанностей и побежала посмотреть на свинью.

Свинья

Свинья, по-видимому, ничего не подозревала, спала, как обычно, в своем загоне, и во сне помахивала ушами и хвостом — отгоняла мух. Большая розовая туша поднималась и опускалась в такт дыханию. Падающее из окошка солнце освещало жесткие волоски. Асе хотелось сказать, что ей жаль. Она приподнялась на цыпочки, протянула руку и погладила свинью по спине.

— Вот так получается, свинья, — произнесла Ася, и в тишине сарая даже эти четыре слова показались лишними. Не надо было и говорить.

Ася еще постояла у загона, прощаясь со свиньей. Индюк наблюдал за ней через щель в своей калитке.

— Не будет у тебя соседки, — сказала ему Ася. 

На кухне дядя точил ножи, проверял их остроту, разрезая кусок старой кожи. Здесь были топорики, широкие ножи и длинные тонкие, обычные, кинжалы, совсем маленькая пила и крошечные ножички с лезвием с мизинец Аси. Дядя натачивал их овальным точильным камнем, таким старым, что в середине образовалась ямка. Ася взяла один маленький ножичек и потрогала лезвие подушечками пальцев. Лезвие оказалось острым, а руки Аси оказались измазаны черным жиром.

— Ой, — сказала она, рассматривая руки.

— Анастасия, не лезь под нож! — прикрикнул дядя.

— Иди сиди в комнату, нечего вертеться! — резко сказала ей Таня.

В другой день Ася обиделась бы, но сегодня было не до того. Бабушка распахнула окно на кухне — скоро будет жар и дым коромыслом. Во дворе заправляли горелку — опаливать свинью после валки. Тетя и сестры понесли тазы и ведра в сарай. Около сарая поставили грубый деревянный стол с бурыми пятнами.

Дядя Миша и соседи надевали резиновые передники.

— Связываем? — спросил сосед.

— Так попробуем. Она спокойная, — отвечал дядя.

— Всё, идите отсюда. Сейчас будем резать, — сказала тетя. Она вывела сестер за калитку. Таня и Ася не ушли совсем, остались в огороде.

— Ей будет больно? — спросила Ася.

— Только чуть-чуть в самом начале, — ответила Таня.

— А потом?

— А потом она умрет.

Через штакетины было видно, как свинью вывели во двор. Затем, судя по кряхтению мужчин и повизгиванию свиньи, ее подняли на стол.

— Держите, держите крепче, куда смотрите? — прикрикнула тетя.

Вслед за этим свинья пронзительно завизжала, скорее даже закричала, и Ася тоже закричала, в ужасе схватилась за Таню, обняла ее изо всех сил и уткнулась лицом сестре в живот. Таня закрыла ей уши руками. Через несколько секунд все стихло, только сердце у Аси колотилось сильно, стучало в ушах, и этот стук поначалу заглушал другие звуки, но потом она услышала голоса мужчин, дяди и тети со двора сарая, лай соседской собаки, и отцепилась от Тани и отняла ее руки от своих ушей.

— Испугалась? — спросила Таня.

— Да, — призналась Ася. — Они всегда так кричат?

— Свиньи очень умные. Они понимают, что умрут. И коровы, и лошади, и зайцы. Даже куры.

Ася посмотрела на свои руки — трясутся и вспотели.

— Пойдем в дом, — сказала Таня.

Ася помотала головой. Таня ушла, а Ася уселась в тень дома, на скамейку рядом со своим любимым баллоном. Из кухни слышно было, как гремели кастрюлями, звякали ножами, носили воду, искали мясорубку, перец, лавровый лист, марлю и пресс для сальтисона.

— Хде Аська-то? — спросил бабушкин голос.

Таня ответила, но что — Ася не разобрала.

— Испужалась девка, — сказала бабушка в ответ.

Со двора сарая вышел мужчина с ведром. Он прошел мимо Аси, и, вытянув шею, Ася увидела, что внутри — дымящаяся свиная кровь.

— Это зачем? — удивилась она.  

— Колбасу будем делать, — сказал он.

— Из крови? — не поняла Ася.

— Конечно! Кровяная с гречкой — во! — он показал кулак с оттопыренным пальцем.

Следом вышла тетя. Калитка осталась открытой, и Ася видела, как дядя включил горелку и водит ею вдоль свиной туши, чтобы опалить волоски и щетину. Потом один из соседей начал орудовать ножом над свиньей, лежащей на боку на столе, и от этого ее копыта ходили туда-обратно. Асю затошнило, и она отвернулась, но только на секунду, и потом снова уставилась на двигающиеся копыта мертвой свиньи.

Ася некоторое время сидела у дома, потом отважилась и пошла посмотреть.

Свинью разрезали вдоль живота. Все внутренности уже лежали в тазах, а дядя и сосед, нарядившись в фартуки, колдовали над тушей. Свиная голова лежала в тазу, и Ася со страхом поняла, что ее глаза в обрамлении редких белых ресниц приоткрыты и смотрят в небо.

К лужице у стола приникли и лакали кровь незнакомые кошки. Собака лежала невдалеке смирно, положив голову на лапы, но цепь была натянула до предела, и она, не отрываясь, наблюдала за работой хозяина. Дядя Миша заметил нетерпеливый взгляд пса, отрезал кусок печенки, лежавшей в тазу, и бросил ему.

Достали топорики и стали разрубать тушу на куски. Свинья постепенно исчезала со двора — окорока и внутренности, ребра. Последней унесли голову, из нее будет сальтисон. Ася посторонилась, когда дядя проносил голову мимо нее — голова была самой страшной.

Отвязали собаку. Пришли еще соседские кошки — вместе с собакой они подъедят остатки, и двор не придется прибирать от обрезков, костей и крови. Стол унесли, и все участники переместились в соседний дом колоть тамошнюю свинью.

Оставшихся в доме тети припрягли к работе. Нужно было срочно разделать половину туши на продажу: большие куски и поменьше, с костями и без. Ребра на лагман, копыта на холодец, сало на засолку. Другую половину надо было заготовить для хранения без холодильника, чтобы поскорее съесть.

От Аси было мало толку на кухне, поэтому ее отправили в огород — надергать чеснока и насобирать соцветия укропа для засолки сала. Потом — за острым перцем и луком для тушенки.

Так в беготне прошел день. Вечером вспомнили, что никто ничего не ел. Нажарили целую сковородку мяса и съели просто так, вприкуску с зеленью, огурцами и кривыми кислыми помидорами. Хлеба не было, потому что о нем тоже забыли.

Потом снова жарили, парили, стерилизовали банки, крутили фарш, раскладывали тушенку по банкам и закрывали плотными крышками.

Когда стемнело, пришел дядя Миша. От него пахло потом и свиной кровью.

— Ну что, Михаил, всех успели? — спросила тетя.

— Всех, — ответил он.

— А на той стороне? — спросила тетя, имея в виду дома по ту сторону речки.

— До них, вроде, не дошло.

Ася со своим фитильком ходила из кухни в прихожую, из прихожей на веранду, оттуда на крыльцо, потом в предбанник и в ванную, смотрела, лезла всем под ноги и под руки, трогала, нюхала, пока не надоела всем настолько, что Таня, рассердившаяся по-настоящему, заставила ее умыться и насильно отвела в детскую и положила на кровать. Ася возмутилась, но мгновенно уснула.

Утром

Утром Ася проснулась от рева дядиного мотоцикла. Он завелся, побухтел во дворе и уехал. Когда она вышла на крыльцо, зевающая тетя закрывала ворота, а над дорогой стояло облако пыли.

— Куда дядьмиша уехал? — спросила Ася.

— В город. Повез мясо продавать, — ответила тетя. — Заедет к матери твоей.

У Аси подпрыгнуло сердце, потому что вдруг — пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — он застанет маму дома, и мама — ну пожалуйста! —приедет с ним в деревню. От предвкушения такой радости Ася побрызгала себя водой из ведра в ванной и поскакала в сарай. У сарая было чисто, как будто кошки и собака вымыли двор языками. Только куры ходили и поклевывали несколько оставшихся осколков костей. Ася хотела побежать к утятам, но оттуда вышел Премерзкий, которого опять забыли запереть. Он встал, растопырив лапы — хозяин двора. Ася, хоть и полная радости и уверенности, потопталась и решила не рисковать и вышла за калитку.

В доме просыпались, умывались, садились за чай и снова принимались за работу — жарили, парили, крутили, солили, перекладывали, переделывали, придавливали. Асю отправили за лавровым листом, черным перцем и хлебом. Размахивая пустой сумкой, она побежала в магазин.

До обеда основная работа была закончена, но тетя сказала, что вчера натоптали и натаскали пыли, и нужно убраться. Девчонки возмущались — сегодня воскресенье, какая уборка. Бабушка их поддержала. Но скоро свернули ковры и принялись чистить, мыть и подметать. Справились быстро. Решили сами растопить баню, чтобы помыться. Растопили и быстро помылись. Потом, чистые и красивые, снова пили чай.

— Ишшо не полдень, а уж упурхались, — сказала бабушка.

Тетя повеселела. Ждали дядю с деньгами от проданной свинины.

Внезапно дали электричество — впервые за год, — и все еще больше повеселели, хоть оно было и не нужно. Если света нет постоянно, то на час-два оно и незачем. Но все равно включили холодильник, телевизор. Тетя завела сепаратор: из одной трубки полился обрат, из второй — сливки.

Ася чувствовала, что сегодня случится что-то необычное, очень важное и радостное, и от этого она волновалась, не могла ни присесть, ни прилечь. Она выкатила на улицу велосипед и пронеслась туда-обратно раз десять. Потом решилась.

И поехала к мостику.

— Эй, вылезайте! — крикнула она гонщикам.

Они вылезли из своего укрытия и, хитро глядя, вывели на дорогу велосипеды.

— На счет три, — сказал старший. — Раз! Два! Три!

Два велосипеда рванули вперед, и Ася, чуть замешкавшись, оттолкнулась и понеслась за ними. Сначала они увеличивали разрыв, и Ася, чуть не задыхаясь, разгонялась, и когда разогналась так, что быстрее уже не могла, разрыв стал уменьшаться. Страха сегодня не было. Было счастье, последние дни лета, рыбалка с Игорем, спасенный котенок, бабушкин халат с турецким огурцом, смородина на дне ведра, разноцветные стрекозы, банки с коньяком, школьный цветник, вредные и добрые сестры. Не нужно было представлять себя ветром. Для победы понадобилось совершенно другое.

Остался позади Ленин. Остался позади бывший детский сад и финишный столб. Ася затормозила, дала круг и оглянулась. Гонщики только пересекали финишную черту, затормозили рядом. Тяжело дыша, они переглядывались.

— Вы крутые, — сказала им Ася.

Они улыбались и молча смотрели на нее. И она с облегчением, как будто закончила трудное, важное задание, забралась на велосипед и поехала куда глаза глядят по деревне.

Воскресный день был тихий и нежаркий. Деревенские шли на базар, в магазин и в гости. Группами шли к остановке автобуса и также группами возвращались обратно — в выходные автобус пустили чаще. И хоть было грустно, что лето заканчивается, Ася почувствовала радостное предвкушение от новых платьев, которые мама накупит ей к школе, от блестящих карандашей и ручек, от запаха свежей краски в школьном холле, наколотых кусков мела. Даже учительница математики перестала казаться вдруг чересчур строгой, и Ася представила, как стоит у доски и пишет ответы на задачи.

— А-а-а-ся! — крикнули ей, когда она возвращалась домой по своей улице.

К ней бежал Игорь. Ася поехала ему навстречу и спрыгнула с велосипеда.

Игорь запыхался, и Ася разглядывала его и улыбалась, пока он дышал, чтобы начать говорить.

— Меня мама забирает. Прямо сейчас. Приехала и, — Игорь глубоко вздохнул, — говорит, поехали. Одежду к школе купить, ну и всякое там. Вот, — он протянул Асе скомканную бумажку.

На измятом куске тетрадного листа был написан адрес: Кенесары 39, квартира 5.

— Можешь как-нибудь зайти в гости, — он опустил голову, и Ася заметила, как он начал краснеть, от кончиков ушей краска поползла на щеки, — если будешь проходить мимо. Ну ладно, меня ждут.

Он махнул рукой, глядя в землю, — краска залила уже все лицо, — и побежал.

— Я зайду! — крикнула Ася ему вслед. Игорь обернулся и улыбнулся. — Или напишу. А ты… если будешь проходить мимо… Пролетарская 121, квартира 14! А еще… А еще — я их обогнала!

Игорь показал обеими руками «окей» и полетел обратно. Ася хотела проводить его до дома, но на другом конце улицы показался мотоцикл, и по его реву она поняла, что это возвращается дядя Миша, и понеслась навстречу. И чем ближе был мотоцикл, тем отчетливее был видел на нем водитель и два пассажира: один в люльке, другой — за дядей. Они подъехали к воротам одновременно, Ася опять спрыгнула не тормозя, отпустила велосипед, и он проехал немного и грохнулся в пыль. Пассажиром за дядей оказался незнакомый мужчина, а в люльке сидела мама. Она на ходу расстегивала шлем, и, когда она выпрыгнула из мотоцикла, Ася мгновенно повисла на ней.

— А я… а я, — сказала мама, подхватывая Асю на руки (Ася забралась на нее, как обезьянка), — хотела завтра ехать, а тут дядя Миша. Ну мы собрались и…, — она повернулась к мужчине-пассажиру.

У него были кудрявые черные волосы и веселые глаза, от уголков которых, как стрелы, расходились морщинки.

— Я дядя Вова. А ты — Анастасия? — он протянул ей руку, как взрослой.

— Ася, — поправила его мама. — Любит, когда называют Ася.

— Ну, Ася так Ася. Тоже хорошо.

Ася неуверенно протянула в ответ грязную потную ладошку, и мужчина крепко пожал ее.

— А вы с мамой работаете? — спросила Ася, привыкшая, что у них дома часто бывали люди по работе.

— Я… мы… — протянула мама, но тут из дома вышли тетя и сестры, следом за ними — бабушка.

— Ой, вся толпа в сборе! — воскликнула тетя. — Михаил, ну что, как?

Дядя Миша махнул рукой:

— Да ничего. По всей области падёж начался. Там мяса этого… за копейки отдал.

Тетя грустно моргнула, но улыбнулась:

— Ну ничего. Что теперь сделаешь. Идемте в дом. У нас столько всего.

— А у нас подарки девчонкам, — сказала мама и вытащила из люльки два пакета.

— Вы оператор? Или монтажер? — допытывалась Ася у дяди Вовы, когда следом за остальными они вошли в дом.

— Я преподаю высшую математику в университете, — ответил он.

— Математику, — повторила Ася. Она хотела спросить, что значит «высшая», но мама начала раздавать обновки в прихожей.

— Опять плаття приташшила, — довольно ворчала бабушка. — И так надевать некуда.

— Ну они же девочки, — ответила мама.

— Владимир, — сказал дядя Вова и неловко протянул руку тете Маше.

— Ну, здравствуй, Владимир, — рассмеялась тетя, Ася не поняла, почему. Тетя пожала ему руку.

В это время с улицы раздался шум притормозившей машины. Хлопнули дверцы.

— Эй, хозяева! — позвал мужской голос.

— Кто там еще, — удивилась тетя.

Она, и бабушка следом, вышли на крыльцо.

— Здравствуйте! Это Анганзоровых дом? — спросил тот же голос.

— Да, Анганзоровых, — ответила тетя.

— Вы — Мария Петровна? — уточнил мужчина.

— Я. А что?

— Так… это…, — он прокашлялся и заговорил другим голосом, как актер, играющий роль. — Здравствуйте, хозяева! Принимайте сватов! У вас — товар, у нас — купец!

Сваты

— Да что вы…, — растерянно протянула тетя. — Проходите, раз купец.

Она пошла открывать калитку, а бабушка забежала обратно в дом:

— Ах ты, хосспади! Татьяна, тебя сватать приехали!

Таня замерла с новым платьем в руках.

Бабушка, Ира и Лена мгновенно исчезли в своих комнатах — переодеваться.

— Иди, иди, переоденься, — мама подталкивала Таню в детскую.

Таня сопротивлялась, но потом ушла. Ася тоже убежала в детскую и, достав сумку из-под кровати, принялась там шарить. Новое платье надевать не хотелось — было бы неудобно, поэтому она, как обычно, вытянула зеленые леггинсы и футболку с кошечкой, надела и разгладила руками. Гости уже были во дворе, хлопали двери еще одной подъехавшей машины, кто-то поднимался на крыльцо. Ася оглянулась на сестру и обомлела — на Тане было молочно-белое платье с кружевными рукавами, она расправляла его, растерянно переглядываясь с сестрами.

— Как свадебное! — прошептала Лена.

Таня повернулась, и они увидели на спине бирку, рассмеялись и стали отрезать бирки друг другу. Тем временем голоса раздались уже в зале. Девочки причесались, припудрились по очереди одной пудрой и замерли. Ася не очень хорошо понимала, что происходит, но происходило, несомненно, важное.

Она открыла дверь и с прямой спиной вышла в зал. Следом за ней вышли Лена, Ира. Ася остановилась в середине зала и замялась. Людей было полно. Самым шумным был обладатель актерского голоса, который звал хозяев с улицы. Он уселся на диван, мама изящно пристроилась рядом. Они говорили о погоде и о работе на кабельном, причем мама (Ася знала, как это бывает) сдерживала смех, а мужчина с любопытством оглядывал зал, саму маму и принялся разглядывать девочек, когда они вошли. По левую сторону от него сидел молодой человек, он заметно смущался, ни на кого не смотрел и ничего не говорил, но Ася поняла, что все эти люди приехали сюда ради него. Молодой человек был красивый, похож на шумного мужчину и чем-то — на Таню. Они были одинаково высокие и белокожие, у обоих — темно-русые волосы одного оттенка, серо-зеленые глаза и длинные пальцы на руках. Одет он был в брюки и голубую рубашку.

Но вот на пороге появилась Таня — в новом, почти свадебном платье, с распущенными волосами, и все ахнули и замолчали, разглядывая ее. Молодой человек поднял голову и с восхищением на нее уставился, но тут же отвернулся и стал смотреть в пол.

— Иди сюда, присядь, — позвала мама Таню.

Она уступила ей свое место, и Таня присела.

Мужчина, отец молодого человека, как уже поняла Ася, взял Таню за руку.

— Ах какая красота! Я — Василий Иванович, отец Александра.

Таня благосклонно кивнула.

 — Примите от нас от всего сердца, — сказал Василий Иванович.

Он полез в карман, но не смог с первого раза достать то, что там лежало, потому что был полноват и брюки жали ему. Пришлось встать, и, сев обратно, он протянул Тане красную бархатную коробочку. Таня взяла ее.

— Вы откройте, — подсказала мама.

Василий Иванович извинился, забрал коробочку, открыл и протянул Тане. К этому времени все присутствующие в комнате встали полукругом у дивана и смотрели, как Таня достает из коробочки золотое колечко с тремя зелеными камешками. Она подержала его в руках и надела на указательный палец правой руки.

— Ну чего вредничаешь, — тихо сказала мама.

Василий Иванович откашлялся и неуверенно протянул:

— Ну вот…

Александр снова уставился в пол. Таня крутила на пальце колечко. Зрители расступились. Всем стало неловко, и Ася, пользуясь случаем, подошла к сестре — посмотреть кольцо. Кольцо было изящное, зеленые камешки переливались и блестели. Все это замечательно шло к белой Таниной коже и новому платью.

В зал вплыла бабушка. Она нарядилась в халат с турецким огурцом, который сейчас казался вовсе не халатом, а выходным платьем, а на голову повязала платок, как тюрбан. Василий Иванович подскочил к бабушке, взял ее под руку, почтительно довел до дивана и усадил на свое место.

— Ну спасибо, дорогой, уважил бабку, — сказала бабушка. — Колечко привезли?

Когда хотела, бабушка могла говорить на обычном языке.

Таня протянула ей руку с колечком.

— Ну молодцы. Все как надобно, — заключила бабушка. — Дай на жениха посмотрю.

Жениха заставили встать. Бабушка осмотрела его с ног до головы.

— Ничего, статный да бравый, — заключила она, и все в зале едва слышно выдохнули.

В прихожей суетились.

— Вы не беспокойтесь. Извините, что так неожиданно, но мы со всем своим, — оправдывалась женщина, на которую Саша тоже был похож. На голове у нее была завивка, светившаяся вокруг головы, как нимбы у святых на бабушкиных иконах. — Ребята, несите все из машины, — приказала она. Ребята — девушки и молодые парни исчезли из прихожей и вернулись с пакетами, сумками, блюдами, накрытыми полотенцами.

— Это сыновья мои. Четверо. И невестки. Мы и фрукты, и сладкое — все с собой, — продолжала мама Саши.

— Мы и сами не бедствуем, — с достоинством ответила тетя. — Вчера свинью кололи.  

— Саша так волновался, места не находил… Не знаете, что у них произошло?

— Не знаем — не сказала.

— Наш тоже!

— Ну ладно, несите готовое на кухню. Сейчас лагман поставим. Мясо, коньяк — все свое.

— Вы нас извините, что не предупредили. Саша боялся, что откажетесь…

В зале поставили стол-книжку, но гостей было больше, чем могло за ним поместиться, поэтому принесли столы из бабушкиной комнаты (иконы положили на окно) и из детской. Таня оживилась, раскраснелась и командовала что откуда тащить. Побежали к соседям за стульями. Хохоча, доставали скатерти, тарелки, фужеры и рюмки, вышитые салфетки и хрустальные вазы. На кухне под командованием тети варился лагман, заготовки на который сделали ночью, строгали салаты, раскладывали готовую еду, привезенную сватами. Старшего брата Саши отправили за газировкой и хлебом. Асе сказали играть с двумя девочками-гостьями, но она вызвалась показать, где магазин.

Они сели в машину и помчались по деревне, и веселый брат поворачивал так резко, что Ася припадала то к двери, то к рулю, и хохотала. Ася нарочно повела его в самый большой магазин — «На горке», чтобы гость не подумал, что у них какая-то не такая деревня. И там накупили газировки и хлеба, и булок, и еще шоколадок и конфет в коробках. Товары приносил из подсобки и складывал в пакеты молодой человек: высокий, некрасивый, с красными пятнами прыщей. Но от него было не оторваться: он жонглировал газировкой, подкидывал и ловил пакетами буханки хлеба, построил башню из коробок со сладостями, пока Галя не увидела и не рявкнула на него. Галя несколько раз пересчитывала, сколько все выйдет, на старых счетах.

— Куда столько покупаете? — поинтересовался молодой человек. — На свадьбу?

— Пока нет. Мы свататься приехали, — сказал Сашин брат.

— Да вы что! — воскликнула Галя. — За Таней?

— Конечно, за Татьяной, — подтвердил он.

— Ох, наша Татьяна — ну вообще, — стала распинаться Галя. — И красавица, и умная.

Сашин брат заулыбался.

Сделали три ходки, чтобы загрузить покупки в машину. Молодой человек помог отнести пакеты.

— А вы кто, новый продавец? — поинтересовалась Ася.

Галя фыркнула, не отрываясь от работы.

— Жених это ее, — подсказали из очереди.

— Прынц деревенский, не запылился, — подтвердила Галя и застучала на счетах, но Ася заметила, что уши у нее покраснели.

Пир

В середине стола стояло огромное блюдо с лагманом. Дальше — поменьше блюда с сальтисоном, домашней колбасой, с салатом со сметаной и вторым — с маслом, морковка с чесноком и майонезом, соленые помидоры и огурцы, кабачковая икра, отварная картошка и жареное мясо с чесноком. На отдельном блюде — голубцы. И привезенная сватами незнакомая еда, которую не готовили в семье Аси: рулеты из теста, с виду пышные, политые жареным луком с салом, тушеная капуста с колбасой, круглые булочки с дыркой. Между тарелками стояли бутылки и графины с коньяком. Детям налили газировку.

— Это что такое? — спросила бабушка, ткнув пальцем в рулетики.

— Это штрудли. Попробуйте, очень вкусно, — ответила мать Саши.

— Не по-русски-то, — проворчала бабушка, тыкая вилкой в рулетик на тарелке.

— Это немецкое блюдо, — ответила мать Саши. — Моя мама была немка, а папа-поляк. И муж тоже поляк.

— Так вы поляки, — протянула тетя.

— Ну как… советские люди, как и все, — рассмеялась мать Саши.

— А это что? – спросила Ася о булках с дыркой.

— Пончики, —  ответил старший брат.

Брат хотел сказать что-то еще, но Василий Иванович поднялся и откашлялся, и все замолчали и приготовились слушать.

— Давайте выпьем, так сказать, за знакомство, — он поднял рюмку. Несмотря на уверенный голос, рука у него дрожала. — Спасибо, что приняли нежданных гостей, Мария Петровна, Михаил Макарович. — Он уважительно склонился в сторону сидящих рядом тети и дяди, и те кивнули. — Приехали мы по радостному поводу. — Он посмотрел в другую сторону, там во главе стола сидели Саша и Таня. У Саши лицо было несчастное, у Тани — строгое. — По радостному поводу, — повторил Василий Иванович, он помялся, глядя на пару. Жена едва заметно стукнула его ногой под столом. — В общем, за знакомство! — закончил он, и все стали чокаться.

Ася тоже чокалась своим лимонадом. Ее с девочками-гостьями посадили ближе к двери. Это были две мелких девчонки лет по пяти, с ними было неинтересно. Они поели и ушли играть во двор. Ася уселась на колени к матери.

Второй тост произнесла тетя Маша, третий — мама. Ася выпила четыре стакана лимонада. После третьего тоста стали говорить громче, смеяться веселее. Мужчины вышли покурить на улицу. Таня и Саша все еще не смотрели друг на друга, но сидели уже в менее напряженных позах. Василий Иванович подсел к бабушке, называл ее «мать».

— Я своих пятерых из Китая везла…

— Откуда?

— Трехречье, Драгоценка. Слыхал?

— Не слышал. И вы одна с детьми?

— Муж у меня молодой помер. Приехали сначала в Сибирь, потом сюда.

— А из Китая почему уехали?

— Наш образованный, — говорила подвыпившая мать Саши тете Маше. — Факультет электротехники. На работу с руками отрывают.

— Наша тоже не промах, — перебивала ее тоже подвыпившая тетя. — Филология, диплом с отличием. Учит читать за две недели.

— Зачем за две недели?

— Приезжих. Ингушей всех выучила. Казахов из аулов. Репетиторство берет.

— Мария Петровна сама — народный учитель республики, — вставила мама.

— Ой, ладно, что уж, — махала рукой тетя в то время, как остальные говорили восхищенные «ого» и «ничего себе».

Выпили за родителей, за дедов и бабок. Выпили за любовь и за молодость. Дядя Вова, который сидел рядом с мамой, произнес длинный тост о пользе образования, и как оно меняет молодых людей и остальной мир.

— Интеллихентный, — вполголоса одобрила бабушка.

Выпили за образование и образованных людей. Снова вышли курить. В зале и на кухне суетились — меняли тарелки, докладывали еду. В предбаннике разливали коньяк в опустевшие бутылки и графины.

Во дворе мелкие девчонки нашли гнездо клопов-солдатиков и закрывали им ходы.

— Ася, ты покажи им что-нибудь. Девочки совсем маленькие, скучно им, — попросила мама.

— Идемте, что-то вам покажу, — сказала Ася девочкам и повела их в сарай.

Во дворе прямо посередине, словно все время ждал ее, стоял Премерзкий.

— Подождите, сейчас я с ним разберусь, — сказала Ася, взяла прислоненные к сараю грабли и с замирающим сердцем, но ловко, поддавая по индюшачьему заду, загнала Премерзкого в сарай и там — в опустевший загон свиньи. Премерзкий так растерялся от невесть откуда взявшейся смелости Аси, что зашел в загон и стал раздуваться, только когда Ася закрыла калитку на щеколду.

Девчонки с уважением смотрели на нее.

— Индюк вредный, — сказала Ася. — Кидается. Приходится запирать, а то клюнет.

Перегнувшись через край короба для корма, Ася нашарила коробку с сокровищами. Они с девочками ушли в сенник, разлеглись на самом верху, на мягком и колком стоге, и там Ася показала им чертика, перстень, резинку, картонку с кошкой и календарик с Ясмин. Девчонки перебирали в руках Асины сокровища. Девчонки были мелкие, худенькие и какие-то прозрачные. Хотелось то ли накормить их, то ли пожалеть.

— Хотите, подарю? — неожиданно для себя предложила Ася.

— Хотим, — восхищенная Асиной щедростью, ответила старшая.

И Ася своими руками повязала на хвост младшей пушистую красную резинку, которую раньше мечтала надеть в школу на первое сентября. А старшая взяла себе картинку с котиком и иероглифом, и видя, с каким восторгом она разглядывает котика, Ася перестала жалеть о своей неожиданной щедрости. Остатки сокровищ они вернули на место.

Во двор сарая вошла делегация мужчин во главе с дядей Мишей. Они закурили, и дядя стал рассказывать о своей вечной дилемме:

— Вот не знаю, ломать или чинить.

И они с Василием Ивановичем стали рассуждать, как лучше, а остальные слушали.

Когда Ася с девочками вернулись в дом, там накрывали на стол уже в третий раз. Таня и Саша сидели по разные стороны от дедушки Майера, который каким-то непонятным образом появился в доме, да еще и с гармошкой.

— Аська, — прошептала на ухо Асе Лена, — на стол посмотри.

На столе стояла открытая коробка шоколадных ракушек с недостающим морским коньком. Но на это, конечно, никто не обращал внимания. Ася не успела как следует удивиться, а дедушка Майер запел:

— Я на свадьбе пил, гулял,
              На гармошечке играл!!
              Так гулял и веселился, —
              Что чуть сам не поженился!

— Дедушка, давай посерьезнее, — попросила бабушка.

— Да я за столько лет уж разучился! — ответил Майер.

— «Бродягу» давай! — потребовала бабушка.

Дедушка Майер прошелся гармошкой, подбирая мелодию, несколько раз начинал и останавливался, и наконец развернул гармонь на полную, и из нее зазвучала правильная мелодия.

— Па диким стипям Забайкалья…, — запела бабушка, и все притихли.

— Где золото роют в горах, — неожиданно подхватила мама.

— Бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах, — запели она вместе.

Потом всё смешалось, смелось. Все окончательно развеселились, заняли, казалось, весь дом и огород. Пришли еще соседи.

— Поехали купаться! — воскликнул старший брат Саши.

— Поехали, поехали! — поддержали дети и молодежь.

Ася устроилась на переднем сидении уже знакомой машины. На трех машинах, включая соседскую, набитых битком, поехали на речку. Когда добрались до мостика и заглушили моторы, из багажника одной из машин раздался стук и крики — оказалось, младший брат в шутку забрался в багажник, да его так и привезли. Хохотали как бешеные.

Ася взяла купальник и переоделась в кустах. Но у остальных купальников не было, поэтому полезли в речку как были — кто в одежде, кто в трусах и лифчиках. В ледяной воде Ася долго не просидела, но новоиспеченная родня, разогретая коньяком на дубовой коре, не замечала холода.

На закате раздался знакомый рев мотоцикла. Он вильнул к мостику и затормозил. За рулем была Таня, а в люльке — Саша в старом шлеме.

Вернулись домой в темноте. В доме по-прежнему пели песни. В зале тарахтел автомобильный аккумулятор и было светло от маленькой лампочки, подсоединенной к нему. В остальных комнатах расставили и зажгли фитильки — столько, сколько было.

Приехав, молодежь засуетилась, готовили чай. Доставали торты, печенье и конфеты, рассыпали по тарелкам и расставляли на столе.

— Надо же, до чая дошли, — рассмеялся Саша. — Думал, до сладкого не дойдет.

— Подожди, сейчас заново начнут, — ответила Таня.

В самом деле, выпили «перед чаем», потом после чая. Таня и Саша, хохоча, разливали остатки коньяка по опустевшим бутылкам и графинам.

— Вот тебе и продали коньяк и свинью, — со смехом подытожила тетя, заглядывая в кладовку. — Ну ничего, проживем.

Мелкие девчонки не выдержали и уснули на старом диване на веранде. Ася прикрыла их пледом и шикала, если рядом кто-то громко говорил. Бабушка ушла спать к себе, притворив дверь.

Ночью гармошка стихла. Разговаривали разговоры. Тетя собирала новой родне в сумку мясо, фарш и сало.

— Да вы что, Мария Петровна, — сопротивлялась мать Саши, — как можно.

— Берите, берите, — не слушала возражений тетя, — в подарок будущей родне, так сказать. Ну и нам хранить негде без холодильника.

— Мы обязательно что-нибудь…, — обещала мать Саши, — у меня ребята знаете какие, всё могут.

Никто и не подумал отправлять гостей домой. Достали старые матрасы, шубы, раскладушку. На кроватях поместили как можно больше народу. Ася легла на веранде с девочками. Но только-только все затихли, с улицы раздались крики:

— Хозяева, Анганзоровы!!! Горите!!! Сенник ваш горит!

Сокровища

Весь дом мгновенно поднялся на ноги. Все как были — в нижнем белье, кинулись в сарай. Ася тоже выскочила во двор. Оттуда было видно, как горит-полыхает сенник.

— Эх, кто-то сигарету не затушил, — услышала Ася.

— Воды, воды нет! Эх, сарай сгорит!

— Выводите всех!

Отвязали собаку, и она мгновенно метнулась в огород. Корова и куры уже бродили по огороду, топча с трудом выращенные огурцы, помидоры и перец, морковку и капусту. Корова объедала ранетки с яблони. Утята, обалдевшие от свободы, носились и орали во всю утиную глотку.

Ведрами таскали воду отовсюду, где была. Даже интеллигентный дядя Вова, голый по пояс, несколько раз подбегал к баллону, выскребая остатки зеленой жижи. К тушению присоединились соседи.

Проснулись и заплакали девочки. Ася сбегала на веранду, успокаивала их, но они снова принимались плакать, поэтому Ася забрала их с собой, на скамеечку у баллона с водой. Там они успокоились, только изредка всхлипывали.

— А твоя коробочка с сокровищами сгорит? — спросила старшая, шмыгая носом.

И Ася мгновенно сорвалась с места, носилась по огороду, искала его, потом поняла, что его нигде нет. И она побежала к сараю через распахнутую калитку. Во дворе Асю попытались остановить, но она проскользнула между рук взрослых.

— Стой, куда, мелкая!

— Ася! — в ужасе закричала мама.

Сам сарай уже занялся со стороны сенника, но стены не горели. Из двери валил дым. Ася закрыла глаза, левой рукой зажала рот и нос. Правую выставила вперед и побежала, отсчитывая в уме знакомый маршрут: пять шагов до двери, потом три шага — стойло коровы, и следующее — свиньи. Она открыла щеколду и забежала в стойло, начала шарить свободной рукой. Индюк лежал на полу, и Ася, нащупав его шею, схватилась за неё и потянула к выходу. Премерзкий поддался, и, пробираясь по полу, они дошли до сеней сарая. В это время на Асю сверху кто-то налетел, запнулся и грохнулся рядом. Ася со страху замерла, но человек быстро поднялся, схватил ее на руки и выбежал из сарая.

Поначалу Ася откашливалась и глубоко дышала — все-таки успела глотнуть дыма. Над ней мелькали лица мамы и сестер, все они наперебой спрашивали, что случилось.

— За индюком, — раздался прямо над ухом запыхавшийся голос дяди Вовы, — за индюком она бежала.

Ася оглянулась — она лежала у него на руках. Дядя Вова и был человеком, вытащившим их с Премерзким из сарая.

— Ты как, дышать можешь? — допытывалась мама.

Ася несколько раз глубоко вздохнула, проверяя.

— Вроде могу.

— Да что ж такое, как тебе в голову пришло! — отчаянно спросила мама.

В это время заполыхала крыша сарая, и Асю выгнали в огород. Взрослые занялись тем, чтобы пожар не перекинулся на сарай дедушки Майера.

Когда небо стало светлеть, пожар остановили. Соседи разошлись по домам. Взбудораженные взрослые загрузились в машины и поехали отмываться на речку. Ася отвела девочек спать и пошла посмотреть, что осталось после пожара. У обгоревших остатков сарая сидели дядя Миша и Василий Иванович. Дядя выглядел как самый несчастный человек на свете, а Василий Иванович, наоборот, был весел.

— Не расстраивайся, ей-богу, по чему там расстраиваться! У меня свояк на строительстве. День-два — досок навезем, цемента, и новый поставим! Мы ж теперь родня!

— А из шлакоблоков? — уточнил дядя.

— И шлакоблоки есть! Из чего захочешь, из того и поставим!

— Веселое сватовство вышло, да? — раздался голос сверху.

Ася подняла голову — старший брат Саши.

— Ага, — ответила она.

Она побродила по двору — горячие угли. В огороде прямо на грядке с морковкой спала корова. Куры сбились в кучу под яблоней и дремали, прикрыв глаза. Вокруг них кругом прибились утята.

Премерзкий сидел, распушившись, у баллона. Ася села на скамейку. Индюк прикрыл глаза веками-пленками и прислонился к ее ноге. Ася смотрела, как светлеет небо и как поднимается вверх дымок от сгоревшего сарая, как беседуют у пепелища дядя и новоявленная родня, а потом положила голову на баллон и дала храпака, смежила очи, забылась, задремала, поехала к сонникову, улетела к Морфею, и просто — уснула.

2019-2022

Санкт-Петербург — Рощино — Осло — Луга — Ларнака — Хибины — Геленджик — Хургада — Дубаи — Сыктывкар — и всегда — Питер

Голосования и комментарии

Все финалисты: Короткий список

// // //

Комментарии

Нужно войти, чтобы комментировать.