Слепая курица

Лариса Романовская

Подходит читателям от 13 лет.

Меня зовут «слепая курица».

На первой парте у стены

Сижу и пробую не щуриться.

С доски не вижу. Вижу сны.

 

«Как будто лапой нацарапала!»

За почерк — два, по смыслу — пять.

Я не хохлатая — крылатая,

Мне снится, что могу летать.

Тяну из сора повседневного

Хвост рифмы, словно червяка.

Мне лебедем не быть, наверное.

Я стану курицей в очках.

Шамилю Идиатуллину

 

ЛИМОННЫЕ ВАФЛИ

 

— Кто последний?

— Мы, но за нами еще женщина в зеленой куртке, туда отошла… — Мама оглядывается, показывает.

В руке у мамы авоська с Риткиными книгами. Другой она крепко, как детсадовца, держит мрачного Димку. Тот может смылиться в последний момент — Ритка и мама это уже проходили.

— Кто последний?

Ритка успевает ответить раньше:

— Мы! Потом женщина в зеленой куртке, она отошла, потом вон та бабушка, а потом — вы.

В очереди самое интересное —  говорить, кто за кем стоит. Но это когда ты в конце хвоста. Когда в самом начале, тоже любопытно. Все спрашивают «а еще много осталось?», и отвечать можно солидно, как продавщица. А вот в середине очереди — скука. Могут только спросить: «я за вами занимала, помните?».

Точнее, «помнишь?». Ритке восемь лет, ее никто и нигде не берет в расчет, кроме очередей. Тут и она, и Димка, и новая толстая тетка, — одинаковые.

— А что дают? — спрашивает толстая.

— Лимонные вафли, по три пачки в руки! — звонко и строго чеканит Ритка.

У них будет девять пачек, если раньше не разберут.

— Девочка, можно, я на тебя возьму? — тетка гладит Ритку по мокрой вязаной шапке.

— Мы, может, еще стоять не будем… — тихо говорит Ритка.

Не врет. Надеется. Вдруг, мама, которая отошла посмотреть, сколько еще осталось, сейчас вернется и скажет, что мало и незачем стоять. Тогда они пойдут в поликлинику и в библиотеку. Обе — детские, стоят рядом, из одной в другую можно добежать без пальто. Мама и Димка пойдут к врачу, а Ритку оставят с книжками. В поликлинике тоже очередь, всегда. Если длинная — совсем счастье.

Ритка останется в читальном зале до закрытия, будет листать подшивку, которую не выдают на дом. Там повесть с продолжением, в четырех номерах, два Ритка уже прочла на той неделе. Сегодня у неё «продолжение следует». Ритка про него помнит. Сегодня пятница, уроки можно потом…

Она бы сама в библиотеку пошла, но ее мама не пускает, ни на трамвае, ни пешком. И «никуда от тебя твои журналы не денутся, их люди вообще по месяцу ждали, а ты хочешь все и сразу, так не бывает в жизни». Ага. А еще Ритке надо тренировать силу воли. И быть храброй, когда разговаривает с незнакомыми людьми. Ритка боится, что толстуха на нее накричит.

Хорошо, что мама уже выбралась из стеклянных дверей. Она держит Димку за рукав — цепко, чтобы не выскочил. Лицо у Димки мрачное.

— Так я на тебя возьму, девочка? — брезгливо уточняет толстуха.

— Вон моя мама идет! — Ритка кричит так, будто сейчас урок кончился. — Мам, ну что, мы не будем стоять? Не будем?

— Будешь, — мама поправляет рукой с авоськой перекошенный берет. Маму помяли у прилавка.

— Много осталось? — интересуются толстуха, старушка и еще какая—то женщина.

— До фига, — отвечает всем Димка. Он смотрит на Ритку, как отличник на двоечницу, которую сейчас вызовут к доске.

Ритка догадывается.

— Мам, ну мы же в поликлинику? В библиотеку!

— Мы с Вадимом туда и обратно, а ты пока постоишь.

Мама не уговаривает, не просит Риткиного согласия.

— А давай мы отойдем, а потом вернемся? — Ритка с надеждой смотрит на толстую тетку: — Вы будете стоять?

Тетка молчит, не слышит. Мстит за то, что Ритка не согласилась быть при ней, лишними «руками», в которые полагается три пачки вафель.

— Мам! — просит Ритка: — Давай не будем? Я ненавижу вафли!

— Не хочешь — не ешь, — перебивает маму Димка. — Я за тебя.

— Мам! Давай не будем стоять!

— Мам, давай не пойдем в поликлинику!

— Распустила детей—то! — немедленно комментирует толстуха.

Мама морщится. Сейчас им с Димкой влетит.

— Своих родите и их воспитывайте, — защищает всех Димка.

Мама дергает его за рукав. Взаправду одергивает, в прямом значении слова.

Сегодня на чтении говорили про прямое и переносное значение, Ритка первая подняла руку. Ей поставили пятерку, сказали «вот Борисенкова по книжке в день читает, берите с нее пример». И Ритка похвасталась, что пойдет сегодня в библиотеку. Весь день радовалась этому, больше, чем пятерке. А ей теперь пихают в руку купюры, свернутые трубочкой:

— Мы скоро вернемся. Что тебе в библиотеке взять?

Ритка смотрит на клетчатую авоську. Там внутри — книги, четыре штуки. Больше младшеклассникам не полагается.  Четыре — это на выходные хватит. Потом только перечитывать, две недели.

Это сокровище.

Это надо самой идти вдоль полки и выбирать, книгам в лица заглядывать. А еще там журналы в читальном зале. Это ее, Риткино!

— Стой здесь, мы скоро! — командует мама и вцепляется в Димку еще сильнее.

Он идет, как арестант. Но  все—таки оборачивается, показывает язык Ритке, тетке, булочной—«стекляшке». Очереди, которая тянется от булочных дверей мимо парикмахерской. Всему этому серому осеннему дню. Сперва радостному, а потом несчастному и нечестному.

Ритка стискивает кулак так, что деньги намокают от пота.

Ненавижу ваши вафли — чертовы, дурацкие, лимонные, протухшие…

 

Сперва она стоит далеко от светофора, потом напротив, потом светофор остается позади. Ритка много раз видит, как зеленый меняется на красный. Будто листья с летних на осенние.

На светофоре человечек. На красном стоит, на зеленом идет. Зеленый сигнал заело, человечек хромает. Димка тоже хромает — на физре с «коня» свалился, думали, что перелом, оказалось, вывих.

Димкина классная сказала маме «Обязательно всё фиксируйте в поликлинике, следите, чтобы в карту внесли, ничего не потеряли». У Димкиной классной сына в армию забрали, не  удалось отмазать. Она теперь мальчиков жалеет, а родителей пугает «дедовщиной» и «Афганом». Димке до армии еще семь лет, если не поступит никуда. И он не знает, кем станет. А Ритка уже знает.

Она пойдет в институт культуры, выучится на библиотекаря. Будет с утра до вечера читать книжки, а ей за это деньги станут платить. Правда маленькие и, наверное, с задержками, как маме весной.

А сейчас маму из НИИ вообще отправили в отпуск без содержания, денег нет, зато она дома теперь. Ритка возвращается из школы, заходит в подъезд, а от почтовых ящиков пахнет маминым супом. Мама говорит, что так не бывает: они на пятом живут, запахи так далеко не убегают. Но это правда. Дома счастье пахнет супом. А в библиотеке — старыми журналами, теплыми батареями, тихими разговорами. За окном едут трамваи, и большие библиотечные окна звенят — тихо, серебрянно.

 

— Вас здесь не стояло!

— Стояло, стояло!

— Женщина, ну куда вы лезете, совесть есть?

— Занимала я, тут женщина с двумя детьми была, с мальчиком и с девочкой! Девочка в очках!

— Вот девочка! Вот стоит!

— Скажи, я занимала за вами? Ну?

Ритка смотрит на тетку в зеленой куртке и честно говорит:

— Не знаю.

Очередь делает еще один шаг.

— Врет она всё! Такая маленькая, а уже врет!

Риткин кулак сильнее сжимает свернутые деньги.

Надо было попросить у мамы книжку.

 

Мама запрещает Ритке читать стоя. Лежа, в метро, в туалете и за едой. Ритка говорит «угу» и все равно это делает. Хотя ей нельзя. У нее на правом глазу «минус три», а на левом «минус три с половиной». Очки толстые, в розовой оправе — такой, будто ее сделали из стеклянных червяков.

Обе бабушки, и горьковская, и калининская, говорят: «Кто же тебя такую замуж—то возьмет?». Была бы Ритка мальчиком, ее бы, наоборот, хвалили — очкастых не берут в армию. Вот у Димки, как назло,  со зрением все отлично. А читать он не любит. Ритка за него дневник летнего чтения заполнила, весь. Почерк у них похож. Только Риткин хуже раза в четыре. Димка ворчал: «А еще девочка. Пишет как курица лапой».

Мама ругается и вырывает из Риткиных тетрадей страницы, заставляет переписывать. Говорит, что с таким почерком Ритку не возьмут ни в одну библиотеку, там же надо формуляры заполнять, каталоги разбирать…  Неужели про почерк — правда?

Ритка хотела спросить сегодня, у библиотекаря в читальном зале. Правильно говорить «библиотекарь», не «библиотекарша».

— Что дают?

— Кто последний?

— Много осталось?

Очередь сдвигается на шаг. До стеклянных дверей — минут десять. Потом будет теплее, но очень тесно. В булочной на стенах плакаты, Ритка их помнит в подробностях, до последней запятой. Читать там нечего.  За Риткиной спиной, у светофора, тормозит грузовик, грохочет кузовом. Ритка вздрагивает, очки съезжают. Риткин локоть попадает в живот толстой тетки.

— Какие дети нервные пошли.

Ритка поднимает оправу на переносице и отвечает серьезно:

— А что вы хотите — у нас вся страна сейчас нервная.

Если тетка продолжит разговор, Ритка расскажет ей, как папа теперь ремонтирует чужие квартиры и дачи, а по ночам возит случайных пассажиров, «бомбит». Еще можно пожаловаться на Димкину успеваемость. Ритка любит взрослые разговоры. Но только с умными взрослыми.

— А в гороскопе так и напечатали — «вас ждут тяжелые перемены», так это, я думаю, как раз они… Вы слышали, вчера астролог выступал? — спрашивает толстая тетка поверх Риткиной головы.

Ритка  делает еще один шаг. Ноги замерзли и теперь неживые. Как протезы летчика Маресьева.

 

Она боится книг про войну. Это стыдно, у Ритки оба деда воевали, а обе бабушки в тылу работали. А Ритка боится. Но так было не всегда.

В понедельник на политинформации им читали про девочку, которая выжила в концлагере, а потом написала об этом воспоминания.

Политинформация была после четвертого урока и непонятно, когда закончится.

Ритка сидела и боялась. Не могла слушать про людей, которых жгли живьем, распинали гвоздями и делали с ними другое, невыносимое, то, чего не может быть в жизни. Никогда.

Все слушали. Не шевелились. Будто боялись себя выдать. Будто с теми, кто выдаст, сделают то же… То же самое. Если бы хоть кто—то поднял руку, отпросился в туалет. Но все сидели. Ритка боялась больше всех. Казалось, у нее сейчас сердце в рот выпрыгнет.

Она подняла руку, но учительница читала дальше. Еще абзац, потом страницу перелистнула. Кто—то шепнул:

— А Борисенковой надо выйти!

Ритка не могла повернуть голову, посмотреть, кто говорит. Если она сейчас повернется, то расплещет слезы, свой стыдный огромный страх.

Учительница прервалась, закричала:

— Что вы там шуршите? Вы не понимаете? Вам не стыдно? Из людей, из живых людей мыло делали, перчатки, а вы тут шепчетесь! Чего тебе?

— А там Борисенкова руку тянет! Она сейчас описается!

— Борисенкова, выйди. На допросе ты бы первая сломалась. А ты дай дневник и встань у раковины. Там и будешь стоять до конца урока.

Ритка побежала за дверь — по серому линолеуму, мимо вставших у раковины ног в синих форменных штанах и стоптанных тапках, тоже синих. Левый тапок был с продранным носом. Ритка не могла поднять голову, посмотреть, кто за нее заступился, освободил. Мыслей не было, один страх.

Мыло! Из живых людей!

Ритка шла по коридору — такими же деревянными ногами. Но тогда они плохо гнулись не от холода, а от страха, от желания попасть в туалет, в тот, где бывает тихо и спокойно только посреди урока. Ритка потянула дверь, поскользнулась на кафельном полу.

В забитой раковине плавали окурки. Сбоку лежало раскисшее, хозяйственное, серо—желтое… как кусок человеческой кожи… мыло.

Ритка вернулась в класс через три минуты, в мокрых колготках. Если бы кто спросил, она бы сказала, что поскользнулась на полу. Просто поскользнулась. Но учительница читала дальше.

 

— А у меня невестка сама творог делает, из детского кефира, с молочной кухни. Отжимает, знаете, вешает в марле над раковиной…

— Ритка!

— Рита? Девочку, в очках, не видели?

— Мам, она опять в космосе!

Димка дергает Ритку за рукав. Держит ее — жестко, по—учительски.

— Земля в иллюминаторе! — он щелкает Ритку по толстой линзе.

— Очки сломаешь, дурак! — сипит Ритка.

— Бледная—то какая. Душно—то как… — мама рядом.

Мама расстегивает Ритке пуговицу на пальто. И становится понятно, что это очередь. За лимонными вафлями, в булочной—«стекляшке», уже внутри, до прилавка — минут пять.

Просто очередь. Не за блокадным хлебом под бомбежкой, не в концлагере в газовую камеру, не куда—то еще, в страшное будущее…

Мама здесь, Димка здесь, до прилавка — недолго, человек пятнадцать. За большим окном закатное небо, опутанное проводами, разбавленнное облаками. Мирное небо.

— Девочке плохо, пропустите…

— К контрольным весам встаньте, женщина! Слышите?

— Вадим! Иди в очередь!

Мама вытаскивает из Риткиного кулака деньги, отдает Димке, тот пробивается к прилавку — быстро, как в школьной столовке… Его пропускают.

— Нас трое! Девять пачек! — орет Димка.

Ритка прижимается к холодному маминому пальто — щекой, раскрытым глазом.

У мамы в руке сумка. Там незнакомые обложки, много… Страшно. Вдруг там то, что читали на политинформации?

— Рита? Ты же одна стояла нормально. Обидел кто—то? Рита, смотри, какие мы тебе книжки взяли…

Мама говорит, говорит. Ритке кажется, это не мама и Димка уходили из очереди, а она сама. Ее насильно забрали, утащили, угнали. И теперь она вернулась. Очень взрослая. Прямо с войны.

— Рит, мы с Димкой решили, раз он все равно ничего не читает нормально, мы на его абонемент еще три твоих запишем. Он только Пришвина взял, им по внеклассному задали, а остальное тебе…  Семь книг на тебя, в одни руки.

Они стоят у столика, где контрольные весы. Весов давно нет, одна табличка осталась, на столике чужие сумки. Ритка с Димкой за этим столиком однажды делали уроки, когда тоже очередь была. А сейчас на столешнице — ободраннной, коричневой, с узором из сучков, как у школьной парты — Риткина шапка и мамина авоська. Там восемь книжных корешков. Книги лежат друг на друге, как дрова в поленнице. Как трупы в расстрельном рве.

— Там про войну есть?

— А надо? Вам задавали? — мама поправляет беретку.

— Нет, — врет Ритка.

— Нету там про войну. Там для тебя библиотекарша специально отложила. Жалела, что ты сегодня не придешь. Вот, сказала, тебе это понравится.

Тугая красная обложка немножко скользит. На ней узорчатая картинка: кораблик, флюгер. Завитушками название, печатными буквами имя автора. Ритка спрячется под красную обложку, на весь вечер.  И к ней не войдут никакие страхи.

— Всё, я взял!  — Димка распихивает толпу локтями, прижимает что—то к животу.

— Молодец, — мама улыбается, потом хмурится: — Рита, сейчас домой пойдем…

Поверх Риткиного вздоха летит Димкин крик:

— Мам, я гулять, уроки завтра!

На книжку в красной обложке ложатся лимонные вафли. Девять пачек. Как—нибудь поделят на четверых.

В витрине небо. В небе провода. Черные, как колючая проволока.

 

 

КОНЕЦ СВЕТА

— Александра Степановна — дура кретиническая. Не будет никакого конца света, —  громко обещает Димка.

Ритка почти верит. Димке лучше знать.

Географичка Степановна — его новая классная. У Ритки географии еще нет, она Александру Степановну сегодня первый раз в жизни увидела, на замене.

 

Чужая географичка сказала, что конец света наступит прямо сегодня. Про это в одной газете напечатали…

Пятиклассники хихикали и не верили. Они плевались жеваной бумагой, играли в морской бой на партах и во вкладыши под партами, на краях стульев.

Толстая, низкая Степановна ходила вдоль рядов, отнимала, ругалась, визжала. У нее были седые волосы с лысинкой на затылке и белая дырчатая шаль.

Потом она села за учительский стол, напротив парты близорукой Ритки и заболевшего Монахова. Вынула из толстой тетрадки газетную вырезку, начала читать визгливым, но теперь уже зловещим голосом. От Александры Степановны пахло лекарствами и химчисткой. Противно, резко. Как ведьминским зельем.

Наверное, Ритка поэтому немножко поверила. Тем более — газета.

Один человек может быть сумасшедшим или дураком. Но чтобы целая редакция?

Стало страшнее. Наверное, не только Ритке.

Когда Александра Степановна закончила читать, класс притих. Под партами не дрались ногами. Чмошника Дерюгина больше не спихивали со стула. Было слышно, как гудит водопроводная труба над раковиной. Раковина давно не работала, но раньше не шумела так сильно. Так зловеще.

Ритка смотрела на край своей парты. Там, под ненужным учебником истории, лежала книжка.  Если бы Степановна не пришла на замену, Ритка бы просто читала весь урок. Как на любой перемене.

Книжка взрослая, с пожелтевшей маминой закладкой. Мама ее прочитать не смогла, папа тоже. Димка, наверное, и в десятом классе не прочтет. То есть, в одиннадцатом, с этой реформой никто не может привыкнуть… В общем, в их семье Ритка — единственный человек, которому нравится Булгаков. Правда нравится.

Она про это в сочинении написала, «Что я прочел за лето». Литераторша Алла Борисовна сперва не поверила. Возмутилась красной ручкой на полях: «Что ты там поняла в десять лет?». Но Ритка ей доказала, написала ответ, еще одно сочинение, про Воланда.

Воланд на Остапа Бендера похож, такой же жулик. И Москва похожая — с примусами, коммуналками, химическими карандашами и непонятными «бумажными» чулками. А про Иешуа Ритка пролистывала, честно говоря. Но Алла Борисовна, кажется, не догадалась. Вот лучше бы сегодня на замену пришла литераторша, а не эта Степановна с ее заметками.

Конечно, Ритка не поверила. Такой тетке — крикливой, противно пахнущей, со старческими покрасневшими глазами — верить не хочется. Но все—таки…

Это же учительница сказала, а не бабулька в очереди. И в газете напечатали. Это не какое—нибудь письмо счастья…

«Перепиши его пять раз для пяти разных девочек и с этого момента до полуночи не говори никому ни слова». Ритка вчера в почтовом ящике нашла четыре таких письма. Хорошо, что ее в классе не очень любят. Было бы тогда не четыре, а пятнадцать.

В письма счастья Ритка не верит. Глупость — то, что там пишут. Либо все желания сбудутся, либо родители умрут. Ага, сейчас. Вот прямо у всех—всех, кто не перепишет? Это массовая истерия.

Так Ритке сказал папа. А она сегодня повторила в классе. Танька Богданова, конечно, обиделась: «Ты думаешь, тут все дураки, а одна ты — умная?». Ритка пожала плечами и поняла, что вообще—то, да.

Но сейчас она, наверное, переписала бы письмо. Потому что страшно.

На уроке, пока Степановна ходила между рядами, взмахивая концами платка как грязно—белыми крыльями, Ритка не боялась. На переменах она читала «Собачье сердце». По дороге из школы думала, что дома папа или хотя бы мама. И все пройдет.

 

Но папа уехал на халтуру, а мама пошла отоваривать талоны. Оставила записку.

Квартира тихая, серая, холодная. Суп греть не хочется. Чайник не скоро закипит. Димка придет через сорок минут, у него шесть уроков. А может не придет, останется с пацанами в футбол играть в «коробке». Раньше «коробку» на зиму заливали водой, получался каток. А теперь, как говорит папа, «всем всё пофиг».

И зима еще не началась, ноябрь. Снег то идет, то тает. По промерзшему гравию шлепает дырявый футбольный мяч. Плюхается в ледяные лужи, сплющивается еще сильней.

Ритка долго стояла у подоконика. Чайник почти весь выкипел. В кухне стало тепло, но все равно неуютно. Воздух влажный, как в школьной столовой.

Если сегодня наступит конец света, исчезнет вообще все. Школа тоже, как они и мечтали. А еще: двор со стадионом—«коробкой», сплющенный мяч, груда ранцев, в которой можно разглядеть красный Димкин. И они с Димкой тоже исчезнут. Навсегда.

Александра Степановна не говорила, во сколько начнется конец света. Сказала «вечером». Но сейчас почти сумерки, фонари уже зажгли. Может, прямо через секунду, мир перестанет существовать? А мамы с папой дома нет. Есть ли рай — Ритка не знала. Может, она родителей больше не увидит никогда.

Ритка протерла запотевшее окно. Потом еще раз.

Было плохо. До тошноты, как в начале гриппа. Не получалось отойти от подоконника, переодеться из школьной формы. Ритка только чайник выключила, но с плиты не сняла — и он там булькал, остывая. Может, гаснущее солнце тоже так булькает?

Может, это не закат, а конец? Солнце погаснет, а они не узнают, потому что ночь.

Становилось темнее. Страх наступал вместе с сумерками.

Телефон не звонил. Может, конец света начинается постепеннно? Там, где сейчас мама и папа, телефонные линии уже исчезли, растворились в небытии? А мама? А па…

Ритке стало очень страшно умирать одной.

Она распахнула форточку и заорала на весь двор:

— Вадим! Домой! Срочно!

Ветер хлопнул крыльями черного фартука…

 

Димка хлопнул незапертой дверью.

— Папа приехал?

Узнал, что дома никого. Сказал Ритке, что она дура. Включил свет на кухне и полез вылавливать из холодного супа фрикадельки.

Кастрюля была желтая, с облупленными ручками. С фрикаделек капал бульон — на линолеум, на Димкину грязную форму. Когда настанет конец света, все исчезнет.

Слезы текли по Риткиным щекам, заползали под оправу очков.

— Ты чего? — Димка жевал фрикадельку.

Ритка рассказала про географичкин конец света.

— Дура она. Кретиническая.

— Но она же нам газету читала!

— Ты чего, ей веришь, что ли?

Ритка молчала. Димка полез облизанным половником в кастрюлю.

— Мама говорила, что так прокиснет!

— Если будет конец света — суп прокиснуть не успеет.

И тут погас свет. В их кухне и за окном, в соседском доме. И в фонаре возле стадиона— «коробки». Только сбоку, в конце двора, мигнули фары чужой машины. Но она уехала.

— Дим, мне страшно. А тебе?

— Скоро обратно врубят.

В доме напротив зажигались свечи, мигал синеватый свет фонарика. Это было привычно. Но вдруг — в последний раз?

Димка в темноте звякал половником об кастрюлю. Ритка нашарила табуретку, села у окна.

— Дим, что нам делать?

— Если очень хочешь, можешь к смерти готовиться.

Димка чиркал спичками, искал в шкафчике над мойкой свечку.

— А как готовиться?

— Не знаю. — Димка уронил в мойку с полки что—то твердое: — Как та бабушка?

Летом в Калинине умерла та бабушка, которая Ритке и Димке была прабабушкой. Они ее видели только один раз, сразу в гробу.  На поминках в чужом доме были очень вкусные блинчики, жалко, что без мяса и без сгущенки. Незнакомые взрослые дали Димке с Риткой соевых батончиков и сказали, что прабабушка умерла спокойно, успела у них всех прощения попросить.

Значит, Ритке надо так же.

У кого просить прощения?

У мамы с папой?

Но папа сейчас проводит электричество в чужом доме, а мама до сих пор не вернулась из очереди.  Ритка не знает, в каком магазине, а то бы оделась и побежала. Умирать вместе с мамой как—то лучше. Спокойнее.

— Дим, прости меня, пожалуйста.

— Угу, — говорит Димка. Он зажег свечку и теперь машет догорающей спичкой. В синем воздухе — алые следы.

На огонь смотреть страшно. Шевелиться тоже.

 

Димка взял свечку и пошел в их комнату. Его тень проползла по стене и исчезла.

За окном — в чужих окнах — свечки и фонарики. И ни одной машины. В небе дрожат бесполезные провода. В кухонном кране что—то гудит. Может, вода. А может, это у земли ядро лопнуло? Сперва шум донесётся, а потом дом под землю провалится.

В школе на том уроке тоже так гудело.

— Димка, дай мне свечку!

Ритка мчится в их комнату.

В темноте неудобно бегать. Но она знает квартиру наизусть. И помнит, где записаны все важные телефоны. На пустых страницах зеленого справочника «Москва — 83». В него мама прячет справки, талоны и бумажки с нужными номерами. Списки телефонов класса, Димкиного и Риткиного.

— Димка! Свечку! Дай!

— Отвянь. Мне самому надо!

Димка сидит за своим столом, при свете свечи лепит чего—то из пластилина и спичек. Танк, наверное, идиотский. Как можно лепить танк, если сейчас начнется конец света?

— Ну дай! А то вдруг я не успею?

— Чего не успеешь?

— Вдруг я раньше умру?

Ритка всхлипывает. Димка корчит рожу и уступает.

Восковые капли оседают на лиловых, отпечатанных на машинке буквах.

«Акимов Станислав, Альперович Виктория, Баринов Сергей, Борисенков Вадим…»

Это Димкин класс.

Страницы справочника шуршат. Записки, квитанции, билеты и талоны вылетают на пол. Ритке кажется, что она опаздывает на поезд.

«Беляев Виктор, Бернштейн Анатолий, Богданова Татьяна, Борисенкова Маргарита, Дерюгин Василий».

 

Трубка телефона — липкая от Риткиного пота. Палец соскальзывает с диска, в мембране шорохи. Ритка боится, что там сейчас тоже загудит, как в водопроводной трубе.

В пламени свечи видны буквы и цифры — непривычные, зловещие. Печатали под копирку, не разберешь, тройка это или пятерка.

Хоть бы было занято. Хоть бы…

— Алло! — в трубке шамкающий старушечий голос.

Ритка никогда не звонила Таньке Богдановой. Не знает, это Танькина бабушка или это она номером ошиблась?

— Алло? Говорите!

— А Таню можно к телефону?

Безо всяких «здрасте», «пожалуйста» и «извините». Вежливые люди так не говорят. Но когда наступает конец света, можно обойтись.

— Танечка! Тебя девочка какая—то! — старушечий голос уходит в глубины неизвестной комнаты.

— Ба! Я сча! — откликается Танька.

Когда Ритке так звонят, трубку может перехватить Димка и сказать гнусным голосом «А Рита в туалете! Подождите, она уже трусы надевает!». Вот за это Димка мог бы извини…

— Алло? — спрашивает вдруг Танька.

Ритка вздрагивает. Говорит, не вдыхая:

— Богданова, чего нам по русскому на завтра задали?

— Ой, а ты чего, не записала? Сча скажу, — презрительно говорит Танька. — И уходит, крича на ходу: — Ба, ты представляешь, Ритка Борисенкова домашку по русскому не записала, а у нее по русскому пятерки, она к русичке всегда подлизывается.

Русичка — это литераторша Алла Борисовна. И домашку Ритка сделала еще вчера. Сегодня у них ни русского, ни литературы не было, и Аллы Борисовны в школе не было, иначе Ритка пошла бы к ней со своими страхами.

— Борисенкова, записывай. Страница тридцать восемь, упражнение пятьдесят девять.

Ритка молчит.

Пламя свечи дрожит от Риткиного страха.

— Ты тут вообще? — обижается Танька.

— Тут. Сегодня нам говорили, что конец света… сегодня…

Ритка будто пытается вспомнить плохо выученный параграф.

— Ты чего, поверила, что ли? — быстро говорит Богданова.

— Нет, конечно, — врет Ритка. И вдруг догадывается: — А ты?

— И я тоже нет. Она дура какая—то! Мне так бабушка сказала!

— Как можно быть учителем и говорить такие глупости? — Ритка поправляет очки.

По свечке с облегчением сползает очень крупная капля.

— Вот именно, — Танька хихикает.

— А у нас света нет, — Ритке тоже теперь не страшно.

Чужая бабушка — это серьезно. Взрослый человек. Раз она сказала, что учительница — дура, значит…

— Татьяна! У тебя уроки, а ты стоишь, лясы точишь!

— Ба, отстань. Рит, а у нас света не было, а потом дали. А у вас если не дадут, ты домашку делать будешь?

— Не знаю… — Ритка смотрит на темноту за окнами.

— А пока света не было, бабушка ругалась, потому что сегодня футбол. У меня бабушка за «Локомотив» болеет.

— Понятно.

— Рит, а ты мое «письмо счастья» переписала уже?

Обои на стене вдруг становятся ярко—белыми, с голубым узором. Под потолком вспыхивают сразу три лампочки. Наверное, Димка, когда входил в комнату, машинально нажал на выключатель.

Пламя свечки — бледное, уже ненужное. И разговор с Танькой — тоже.

— У нас электричество дали, — Ритка прощается солидно, по взрослому: — Большое спасибо, Таня, приятно было поговорить…

— Вот воображала, — презрительно говорит Димка за Риткиной спиной. — Ну чего, не умерла?

В соседнем доме — очень много огней.

Наверное, конца света все—таки не будет. О нем даже не стоит рассказывать маме.

Ритка поправляет лямку мятого фартука. Вытаскивает из своего ранца толстую тетрадь на пружинке, выдирает из неё пять листочков.

Потом садится за свой стол и пишет на верхнем листке: «Письмо счастья № 1».

 

 

СПИСОК ЛЕТНЕГО ЧТЕНИЯ

 

Их папа — инженер. В прошлом году он бросил НИИ. Сперва работал в кооперативе, дачи строил. А весной ушел на мебельную фабрику, на «деревяшку». Папа делает теперь книжные полки и кухонные шкафчики. Мама, когда на папу сердится, называет его «шабашник». Но обычно мама говорит «Саня на себе всю семью тянет », а потом ругается на Горбачёва.

Мама раньше тоже работала в НИИ, а потом ее сократили. Теперь мама дома, с Риткой и Димкой.

Ритке одиннадцать, Димке двенадцать. Они сидят на кухне, играют в подкидного. Мама недовольна:

— У вас что, своей комнаты нет?

Комната — не своя. Она не Риткина и не Димкина, только их общая. Они там мешают друг другу. Всегда, в любую секунду. А кухня — мамина. При маме Димка не такой вредный. Сам приставал к Ритке, чтобы она с ним в карты поиграла, а потом сразу стал ворчать, что она неправильно мешает и не так раскладывает.

Димке скучно. У него все друзья со двора по лагерям и дачам разъехались.

Их папа с мамой раньше тоже дачу снимали, каждое лето, у знакомых в Загорянке. А в этом году не смогли, дорого. Папа первого мая поехал на дачу, как каждый год ездил, и привез оттуда все забытые вещи, а еще два велосипеда, хлебницу и умывальник. Велосипеды теперь на балконе, умывальник на антресолях, а хлебница в коридоре, на стиральной машинке, ее больше некуда впихнуть.

Папа говорит, что в хлебнице перчатки хранить удобно. Но это будет осенью. А сейчас середина лета.

Просто день очень дождливый, а то бы Димка во дворе болтался, бродил  между сломанными качелями, песочницей без песка  и пустой футбольной «коробкой». И не бухтел бы над ухом:

— Ну куда ты бьешь? Это же туз, он козырной, у тебя что, другого козыря нету?

— Нету.

— Есть! Ты даму брала, я видел!

— А чего ты в мои карты подглядываешь? Я вообще играть не буду! — наконец—то обижается Ритка.

Ей не хочется в карты, ей надо в кресло с книжкой. Чтобы слева торшер, а справа тумбочка для проигрывателя, а на тумбочке — чашка чая с яблоком.

Раньше мама чай с лимоном делала, но лимонов теперь нет.  И много чего еще нет. Конфет, вафель, сыра, творожков с изюмом. Не то, чтобы без творожков читать не интересно. Просто без них книги не такие вкусные. Но Ритка может читать и просто так, с пустым чаем. Сейчас каникулы, уроков не задают. Можно вообще весь день читать, если мама не гонит гулять во двор и если Димка не пристает со всякими глупостями.

— Нет, давай заново. Ты все испортила, значит, ты мне еще одну партию должна.

— Не должна!

— Ты мне обещали три партии? Ну? Уговор дороже денег! Все, ты карты мешаешь!

— Я не умею, — Ритка смотрит на свою книжку,

Там вместо закладки сломанный карандаш.  Ритка эту книжку читала уже три раза, но в доме новых больше нет, в библиотеку только в пятницу, а «Пионер» принесли на прошлой неделе. Так что придется читать знакомое по четвертому кругу. Хотя Ритка  не жалуется, она любит перечитывать, это как будто по знакомой улице идешь и новые детали замечаешь. Ритка думала, пока Димка будет мешать и раскладывать свою колоду, она успеет прочесть пару страниц. Но сейчас, оказывается, ее очередь.

— Дим, ты же сам говорил, я плохо мешаю.

— Раз плохо — значит, будешь учиться. Давай, Риточка, тренируйся.

Димка говорит противным голосом, как у школьного физрука. Очень хочется кинуть в Димку книжкой. Но он тогда книжку сцапает и из вредности не отдаст.

— Мам! А Димка дразнится!

— Мам, а Ритка обещала и слово не держит!

Мама поворачивается от плиты. Там большая кастрюля, облупленная, жёлтая, в ней белье кипит. Мама мешает белье деревянными щипцами от стиралки.

Лицо у мамы красное. Из—под косынки торчат бигуди. Одна зеленая, другая тоже красная.

— Мам, он первый!

— Мам, я ничего не делал!

— Вадим! — мама кидает щипцы в раковину. Там стоит чашка, она, кажется, треснула: — Что вы мне нервы мочалите с самого утра? Быстро в комнату, оба!

Ритка вжимает голову в плечи. Когда мама — такая, может и прилететь, книгой по голове. Не очень больно, но обидно за книгу.

Но сейчас мама не дерется, ни книгой, ни щипцами для белья.

Просто хватает Димку за край футболки, Ритку за пояс халата, и тащит в комнату.

— Не можете отдыхать нормально, будете сидеть уроки делать! Хватить дурака валять! Ты — математику, — в Ритку летит учебник за шестой класс, — Ты — список летнего чтения! Где он?

— Не знаю, — говорит Димка.

Он не втягивает голову, он не боится. Мама часто так кричит, а потом быстро мирится. Ритка про это тоже знает, но ей все равно тошно.

— Где список, паразит собачий?

Раньше мама не ругалась такими словами. Но раньше и очередей было меньше. Они на маму плохо влияют.

— Где список? В глаза мне смотри.

Димка чешет плечо под футболкой.

Списки летнего чтения были на книжной полке, за стеклом, на том месте, куда они свои расписания уроков запихивают. В Димкином списке Ритка поставила красные крестики на те книги, которые уже прочла. Получилось больше половины. Некоторые даже интересные. А у самого Димки в этом списке всего два креста, синих, на Марка Твена и еще на что—то, что к концу года могут пройти, а могут не пройти.

—  Вадим! Что ты мне улыбаешься? — мама стоит напротив Димки.

Они одного роста. А в мае, когда мама ругалась за тройки в году, Димка был ниже.

В Риткином кресле валяется учебник математики. А в кухне на углу стола до сих пор лежит книжка, заложенная карандашом.

— Значит, будешь Пушкина читать! С первого тома по шестой, все подряд, бестолочь!

Ритка успевает в коридор, а на кухню уже нет — мама хватает ее за пояс от халата.

Глаза у мамы желтые, как кипящее бельё.

— А ты куда намылилась? Я тебя в ванной сейчас закрою и будешь там сидеть решать примеры, чтобы ничего не отвлекало, поняла?

Ритка молчит.

В прошлом году на даче, когда мама тоже приставала с математикой, Ритка убегала на соседний участок, к тете Кате Шерман. У нее дети уже взрослые, а внуки еще мелкие, но можно было сидеть на террасе и читать, пока мама не приходила извиняться.

Из квартиры никуда не деться, значит, надо просто потерпеть. Как в школе на математике или на физре. Как на любом уроке, на котором в туалет хочется, а не выпускают.

Ритка молчит. Она не любит просить прощения и врать, что больше не будет. Но всё равно приходится.

Оно само.

— Мама, не надо, прости, пожалуйста.

Димка умеет молчать, а Ритка всегда сдается первая. Потому что так быстрее пройдет —  мама оторет своё, физкультура кончится, а учительница скажет: «Борисенкова, ну хватит ерзать, выйди уже.  Как в первом классе, дотерпеть полчаса она не может».

Будет легче. Как—то пусто, но зато легче. А потом Ритка сядет в свое кресло, прикроется книгой и ее никто никогда не достанет.

Разве что мама в комнату зайдет и скажет: «Ну что ты сутулишься? Хочешь совсем ослепнуть? Кто тебя с такими очками замуж вообще возьмет?». Но Ритка будет читать дальше.  Только плечами пожмет — зачем ей замуж? Чтобы на собственных детей орать, целый день заниматься чем угодно, кроме чтения, и бигуди  накручивать? Может, у Ритки вообще не будет никакого мужа? Или хотя бы не сразу?

— Я с кем сейчас разговариваю? — мама все еще держит Ритку за пояс халата.

У мамы желтые глаза и красное лицо. А косынка белая с голубыми васильками. И странно думать, что утром Ритка целовала маму в щеку, и мама была уже в этой косынке, с теми же самыми бигудями. И кухня была той же самой. А мама — другой.

— Ты чего на нас кричишь?

Мама молчит.

В книге в такую секунду может зазвонить телефонный или дверной звонок. Или герой скажет: «А в самом деле, чего это я?». И перестать.

Но мама говорит:

— А как с вами еще? Вы же нормальных слов не понимаете, уроды!

И это так обидно, что…

Когда Ритке по—настоящему плохо, она не может думать словами. Даже без синонимов и прилагательных.

А вот Димка может:

— А ты по—нормальному вообще пробовала?

Он вышел из комнаты. И никакого Пушкина он там, конечно, не читает. У него стоит на письменном столе сломанная игра «Водитель», большой руль торчит из коробки, а машинки давно потерялись.

— Пробовала, — говорит мама: — Не помогло.

И вот тут как раз звонит телефон. Димка  бежит отвечать, наверное, думает, что это Максим из лагеря приехал. А это папин начальник, дядя Костя. Они с папой раньше в НИИ одинаково работали, а теперь на комбинате дядя Костя — папин брагадир.

Мама выхватывает у Димки трубку, прижимает ее к щеке так сильно, что косынка съезжает и бигуди наружу вываливаются.

— Нету Сани дома! Ты ж его сам сегодня выдернул. Ну? Голова садовая. И тебе не болеть…

Мама громко швыряет трубку:

— «Саню» ему! Мужику тридцать семь, какой он Саня? Он Александр Иванович!

Ритке без разницы. Димка спорит:

— Да папа сам так говорит.

И мама злится. Потому что это правда.

 

Когда папа вечером сидит на кухне и всем подряд по записной книжке звонит, халтуры ищет, он так и представляется: «Добрый день, это Саня Борисенков». А мама стоит у плиты и раковины, и точно так же ругается. А папа ей  в ответ говорит одно и то же.

«Кончился Александр Иваныч».

Папа с мамой разговаривают на кухне, по ту сторону стены как раз стоит Риткино кресло. Мама кричит, а Ритка переворачивает страницы.

 

— Саню ему… — все еще ругается мама: — Сам—то конечно, Константин Анатольевич, начальство, в чистеньком, а Санька, значит, за побегушках… Козел!

Мама стаскивает косынку, начинает срывать бигуди, прятать их в карман халата. Шея у мамы тонкая и рябая, а лицо уже не такое красное и там видны морщины.

— Дурак, — зачем—то говорит Ритка.

Дядя Костя ей нравится, он немножко похож на Высоцкого, но маму сейчас жалко.

— Дурак и… и дурак, — повторяет Ритка.

И мама сразу обмякает, обнимается. Мама стоит, прижавшись щекой к Риткиной макушке, и покачивается, как тонкая рябина из песни. Димка морщится:

— Сюси—пуси опять развели.

Но мама и его обхватывает, свободной рукой. Так сильно, что у Димки футболка сбилась и видно карман треников.

Оттуда точит скомканный листок с бледно—фиолетовыми, отпечатанными на машинке буквами. С красными и синими крестиками. Список летнего чтения. Ритка отворачивается, чтобы мама ничего не заметила.

— Ох, ребят… — мама  опять схватила их крепко, но теперь ласково: — Ох, ребят… Держитесь вместе, а то не выживете. Слышите?

Димка ворчит:

— Ну опять ты со своим, всё ж уже хорошо было.

Ритка смотрит из—под маминой руки на кухню, там на столе — ее книжка. И желтый пар от плиты.

— Мам, белье сгорит.

Мама разжимает пальцы, бежит, хлопая тапками по коричневому линолеуму. И уже не сердится, если только на бельё.

— Ребят, а хотите печенья на майонезе?

— Да! — они орут хором, а потом расходятся.

Ритка с книжкой в кресло. Будет ждать печенья, с ним читать вкуснее.

Димка на кухню. Он любит тесто месить и рюмкой кружочки печатать. Только про такое нельзя никому говорить. Печенье — это детсад. А Димка — пацан суровый, ему двенадцать.

 

 

ВАРЕНЬЕ ИЗ ВОРОВАННЫХ ЯБЛОК 

 

1.

 

В воскресенье папа возвращается домой посередине смены.

Папа работает во вторую, до одиннадцати вечера. А сегодня он приезжает в пять часов и сразу, в коридоре, говорит:

— Сырья нет. Костик отпустил.

Костик — это дядя Костя, папин начальник и друг. Мама его терпеть не может:

— А за смену твой Костик опять срежет?

Папа не отвечает, в ванной прячется. Как Димка, когда у него за контрольную опять пара. Но Димке двенадцать, а папа взрослый. А мама на них одинаково ругается — стоит под дверью ванной и перекрикивает шум воды. Только слова другие:

— Ну, конечно, Косте детей не кормить, у него за простой не вычтут. Ты сразу бы «бомбить» поехал, я б и не узнала…

Папа ответил как—то неправильно. Мама теперь не жалуется, а кричит. Ее слышно не только в Ритко—Димкиной комнате, но и в других квартирах, всему подъезду:

— Мало ли, кто рядом живет, всех не навозишься! Ты меня хоть раз подвозил до свадьбы?

Папа молча выходит из ванной, гремит на кухне аллюминиевым чайником.

И мама ругается уже там:

— Да она на Комминтерна живет, ничего это не рядом. Довез бы до Енисейской, дальше пусть сама. А ты, небось, до подъезда?

— Чайник холодный, — перебивает папа: — Весь день дома сидишь, чай погреть не можешь?

Ритка  переворачивает страницу.  Между ней и родителями стена кухни. Но кажется, что они ругаются прямо над головой. Сейчас мама включит второй телевизор, маленький, черно—белый, бывший дачный. Будет хуже. К родительским крикам добавятся чужие голоса — громкие, ненужные, депутатские. Как обычно.

— А за бензин—то твоя Юля не платит… Нашла дурака!

 

После вечерней смены папа иногда подвозит до дома какую—то Юлю из своего цеха. Она живет недалеко. Ритка эту Юлю не видела никогда. А мама видела, специально съездила к папе на фабрику.  Вернулась и заплакала в коридоре. Ритка даже испугалась: думала, у мамы опять вырвали сумочку с талонами и «визитками»  — карточками покупателя. Талоны вообще не восстановишь, а «визитки» можно, но это много возни. Сумочка была на месте, у мамы под плащом. А слезы из—за другого.

«Разведеная она. Сыну два годика, я в отделе кадров спросила»

«И чего?»

«Дура, что ли? Совсем не понимаешь?»

Ритка не понимала.

Разведенные — это нормально. У неё в классе  разведенных много: Танька, Машка, длинная Аня, Витька Беляев, Наташа Чехова, Сашка Портнов, Сашка Сергиенко. Ну, Дерюгин еще. Но он чмошник, не считается… В смысле, у них всех родители разведенные. У Димки в классе, наверное, столько же. А Максим, Димкин лучший друг, вообще только с бабушкой живет. У его мамы и папы — новые семьи. И ничего. Мама Макса приезжает к нему по субботам, в тот раз зефир привезла, Макс угощал.

А тут какая—то тетя Юля развелась. Она от этого что, плохая?  Она пироги печет, классные. Папа иногда приносит с работы, говорит, что Юля за обедом всех угощала. К пирогам всегда прилипает кусочек газеты или рисовая начинка вываливается в полиэтиленовый пакет. Но вкусно же! Жалко, что мама не умеет  так готовить.

«Ну разведеная, и чего?»  — Ритка тогда смотрела, как мама плачет, и не хотела утешать. Сложно утешать того, кто секунду назад назвал тебя «дурой».

«Ты столько читаешь, а в людях не понимаешь ничего. Господи!».

Мама полезла обниматься, прижалась мокрой щекой к Риткиной макушке. Ритка ждала, когда объятие кончится.

Мама не права. Ритка все понимает. Просто в книгах люди другие. Они не орут друг на друга  на кухне, не вырывают у женщин сумочки, не курят в песочнице и не кричат матерные частушки с балкона — как бабушка Максима, если сильно выпьет.

Люди в книгах — такие, которыми хочется стать. Когда папа ночью подвозит до дома слабую женщину, он как в книге.  Ритка им гордится.

 

— Да поеду я «бомбить»! Заладила: «Саня—Саня», «Саня—Саня»! Дай поесть нормально!  — теперь папа кричит на маму.

Но он негромко. Папа у них вообще спокойный. И не матерится. А когда папины коллеги им домой с фабрики звонят, то стараются мат заглатывать, потому что у Ритки детский голос. Даже дядя Костя теперь разговаривает матом. А папа — нет.

На кухне все—таки включили телевизор. В шесть десять начнутся дисневские мультики. Димка со двора прибежит домой, вместе с Максимом. Или сам пойдет к Максиму мульты смотреть, а домой заскочит заранее, за сушками или семечками. Под них вкуснее.

Ритка семечки не любит. И жалеет, что вместо Чипа с Дейлом теперь «Мишки Гамми» и «Черный Плащ». «Мишки» — совсем детские, а «Плащ» — он про уток, бурундуки симпатичнее. Но все равно — это же Дисней.

— Две недели до школы осталось! Им тетради надо! Ручки, ранцы! Сань, да что ж я одна—то должна…

— А форму не надо? — спрашивает папа.

— Спохватился! Вадиму я у Чеховых купила, они в апреле достали, старший за лето вымахал на два размера. У Ритки старая, я платье в груди раставила… А может, отменят еще. Прямо тридцать первого вечером. У нас же все не как у людей…

Мама начала ругать правительство. Это хорошо, значит, она с папой скоро помирится.  Главное, чтобы родители не ссорились, когда идет Дисней. А то в том году однажды поругались — и мама телек в большой комнате из розетки выдернула. А кухонный тогда на даче был.

Жалко, что мама про школу напомнила. В нее не хочется идти, что в форме, что так.

Димка звонит в дверь. Если сейчас выйти на балкон, можно посмотреть, как двор пустеет. А через час все выйдут обратно, играть в Мишек Гамми. В Дисней в любом дворе играть можно, в парке или на Яузе. Даже с совсем незнакомыми. Даже с очень глупыми.

— Пап, пошли мульты смотреть, — Димка вбежал в кухню и, наверное, повис на папе.

И папа соглашается — идет, шлепая тапочками, по коридору. Димка у него на закорках едет — и стучит в дверь их комнаты пяткой. Дверь вздрогнула, всей защелкой. Когда Димки нет дома, Ритка закрывается изнутри. А когда к Димке Максим приходит, они тоже закрываются и Ритку не пускают. Иногда до слёз.

— Дис—ней! Ритка, выходи!

В большой комнате включили телек.

— Вадим! Ты руки мыл? — конечно же, кричит мама.

И папа отвечает за Димку:

— Он потом!

Из комнаты пахнет макаронами с тушенкой — папа тарелку притащил с собой. На экране уже показывают сказочный замок, заставку к мультикам. Ритка мчится на кухню за чашками, Димка кричит, чтобы ему тоже принесла.

А на кухне мама. Стоит у окна, смотрит в форточку на недозрелую рябину.

Рябина растет у них под окнами, всю Риткину и Димкину жизнь. Уже большая стала. В прорезях листьев видны коричневые узкие ленты — кто—то выкинул с балкона разбитую кассету, она застряла на ветке. Пленка размоталась на ветру.

Пленка коричневая, листья зеленые, а ягоды очень яркие. Скоро в школу.

Мама смотрит в форточку. Кажется, она плачет.

— Ты чего?

Алою кистью рябина зажглась… — медленно произносит мама.

Не плачет. У мамы такое выражение, когда стихи читает. Ритка уже забыла.

— Это Цветаева. Ты знаешь, кто это?

Ритка знает, конечно. Ей литераторша Алла Борисовна давала книжку и газетные вырезки. Цветаева — это Стихи. У Ритки есть своя тетрадка, там вперемешку стихи и Стихи — переписанные из книг и  наклеенные вырезки из газет и отрывного календаря. Ритка хотела переписать из ал—борисиной книги одно стихотворение Цветаевой — но оно большое, на пять страниц. Ритка устала на начале третьей. Вернула книгу Алле Борисовне. И забросила тетрадку.

Странно, что мама тоже знает Цветаеву и при этом все равно кричит папе гадости. Хочется, чтобы Цветаева была только Риткиной. У неё было эссе «Мой Пушкин», а у Ритки…

— Ты знаешь, кто это?

За стеной уже пошла заставка про Мишек Гамми, и Димка с папой орут на два голоса. Там в песенке очень простые слова, запоминаются сразу.

— Мам, пошли мультики смотреть!

Мама качает головой.

— Мне от вас отдохнуть надо…

Ритка не понимает. Это опять из того, что бывает в жизни, а не в книгах. Ритка после Диснея разберется.

Она наливает в кружки кислый «гриб» — себе и Димке. Бежит по коридору, спотыкается о Димкины кроссовки, и чуть не проливает, и орет, не попадая в ноты:

— Гоблины вредные будут повержены!

Она успела до конца заставки.

Диван в мам—папиной комнате так никто и не сложил, папа там валяется. Димка прыгает с подлокотника на подушки, хотя так нельзя. А для Ритки еще много места и ее никто не будет пихать, потому что она села между подлокотником и папой.

От папы пахнет цехом и бензином, макаронами и чем—то летним и пыльным. Папа прихватывает Ритку за плечо, прижимает к себе. И это счастье.

— Ребят, поехали потом за яблоками? — спрашивает папа.

— Да погоди ты, началось уже, — шикает Димка. А потом отвечает солидно:

— Поехали, не вопрос.

Ритке не важно — какие там яблоки, зачем. Конечно, она поедет.

Как хорошо, что на фабрике сегодня нет сырья!

 

У папы в машине всегда музыка. Кассеты в «бардачке» лежат двумя стопками — левая для пасссажиров, правая — папина. В левой «Комбинация», «На—на», Добрынин, Вилли Токарев и на всякий случай Высоцкий. В правой «Битлы», «Машина времени», «АББА», Мирей Матье и «Бони М», их папа сам любит.

Димка садится на переднее пассажирское и спрашивает:

— У тебя Цой есть?

Папа качает головой, Димка хмурится:

— Зря, он зыкинский. Хочешь, я тебе запишу?

Ритка вспоминает: Цой — это который в прошлом году погиб. Говорят, когда одна девочка из соседней школы об этом узнала, то из окна выкинулась. От любви. Ритка тогда решила, что ни в кого влюбляться не станет, а то страшно. Сейчас не страшно, но она все равно не хочет слушать Цоя.

В динамиках играет по—английски песня про Распутина. Они выезжают со двора, Димка высовывает в окно руку. Он еще пробует ноги на панель закинуть, но папа против. У Ритки сзади целое свое сиденье, сегодня даже без мешков, досок и коробок. Можно как угодно сидеть и лежать. Только вот читать нельзя, трясет. Ритка взяла с собой книжку. «Сто лет тому вперед» Булычева, ту, по которой «Гостья из будущего».

Дом Коли снимали у них в районе, на проезде Шокальского. В том доме их биологичка живет, она сама съемки видела. Когда «Гостью» будут показывать снова, надо посмотреть внимательно. Когда ее в последний раз крутили, Димка и Ритка про подъезд не знали еще. А теперь знают, можно хвастаться.

Они едут на закат — мимо хлебозавода и кожгалантерейной фабрики, вдоль бетонных заборов.

Папа рассказывает:

— В пятницу вечером одного мужика вез на дачу, он говорил, что у соседей на участке яблони стоят, обсыпаются. А никто не рвет, эти соседи в Израиль уехали. Я спрашиваю: может, мы с ребятами подъедем, обтрясем? А он — да ради Бога. Показал, как у соседей калитку открывать.

Ритка вздрагивает, смотрит в окно. Вечер воскресенья, все сейчас едут с дач. А они с папой — на чужую дачу. Воровать яблоки.

За окном закат — серо—желтый, грязный. Улицы уже незнакомые, Ритка тут никогда не была. Если она сейчас выйдет из машины, то непонятно, как домой добираться, да еще без денег. Но ехать воровать — страшно.

Ритка молчит. Димка пересказывает папе боевик.

Димка с Максом в пятницу опять ходили в видеосалон, на новую кассету. Ритка в салоне тоже была, один раз, на диснеевских мультиках. Говорили, что покажут серии, которых еще по телеку не было, а прокрутили просто запись, от позапрошлого воскресенья. И еще про Тома и Джерри три мульта, хотя они вообще не диснеевские.

Димка рассказывает шуточки из боевика. Димка хохочет и папа тоже хохочет. А Ритка смотрит в окно.

Облака наползают, они большие и бокастые, как аэростаты в фильмах про войну… И как—то очень страшно.

Папа едет брать чужое. Это же папа! Он же никогда!

Мама раньше тоже почти никогда не кричала, и не давала подзатыльники, и не говорила, что «не я такая — жизнь такая». А теперь папа меняется. Страшно.

— Значит, коп ему отвечает: «Послушай, курочка!», — Димка зажимает пальцами нос и гнусавит: — «Курочка! Я сейчас твоей заднице персональный ад устрою!»

Димка сглатывает слова, фыркает, перебивает сам себя.

Папа смеется. И Мирей Матье в его магнитофоне тоже смеется, внутри песни.

Папа такой живой, такой Риткин. Но сейчас он совсем не книжный.

За окном уже МКАД — страшный, широкий.

«Я не буду есть эти яблоки».

 

В чужом дачном поселке почти ночь. Небо черное, дома тихие, огней нет. Машина сворачивает не туда, свет фонаря  мотается по косому забору.

Папа дает задний ход, чертыхается. И Димка тоже ругается, слишком громко.

Кассета на этой стороне кончилась, а переворачивать папа не стал.

Снаружи теперь тише, глуше и опаснее.

— Не Герцена! Гоголя! — папа хлопает себя по лбу: — Вот я лапоть—то! Ребят, я улицу не так запомнил. А то смотрю: номер дома нужный, а калитки нет.

Ритка не знает, где там какой номер. А вдруг, они вообще не найдут чужую дачу?

Но улица Гоголя — вот она.

— Пап, можно я посижу, почитаю?

Если Ритка ничего делать не будет — это же не воровство, не считается?

Папа гасит фары, отдает Ритке фонарик. Они с Димкой берут пустой мешок и уходят, а Ритка сидит, щелкает кнопкой — то отключает темноту, то притягивает ее к себе.

Ей первый раз в жизни совсем не хочется читать.

Хотя нет, вообще—то второй. Первый был прошлой осенью, когда Ритка думала, что наступает конец света. Тогда тоже было страшно, но она двигалась — в окно кричала, по телефону звонила. Помогло. Сейчас тоже так надо.

Ритка зачем—то гасит фонарик, а потом вылезает из машины.

 

Облака бегут по краю неба. В темноте видно провода. Над головой —  звезды.

Их много. Они не прячутся за краем соседской многоэтажки, рядом с ними нет желтых фонарей… Звезды не складываются в Медведицу. Ритка просто смотрит.

Это слишком красиво, как в книжке бывает, а не в жизни. И слова для звезд тоже нужны красивые, книжные.

Ритка вспоминает стихтворение про рябину — сперва читает шепотом, потом четко, как на школьном концерте. Совсем рядом, за забором, Димка с папой  шумят и шутят. Они Ритку не слышат, а звезды — очень даже.

У Ритки нет слуха, но она все равно поет начало «Прекрасного далека», клянется стать чище и добрее, а потом забывает слова.

Она смотрит на звезды и перестает бояться — того, что их поймают, Димкиных шуточек, темноты, нового учебного года. Даже, наверное, конца света и смерти. Когда есть такое небо, совсем неважно, будешь ты потом жить или нет.

Эти звезды у Ритки теперь вместо страха.

Ритка поправляет очки. Жалко, что у нее плохое зрение. Интересно, что видят папа и Димка?

 

Они выходят из темноты — незаметно, неожиданно. Папа тащит мешок, Димка — какой—то узел.  Димка кричит:

— Ы! — и тычет пальцами Ритке под ребра.

Она в куртке, но все равно противно. Только Ритка не визжит. Даже не дергается.

Она смотрит в небо, прощается. Сейчас папа включит фары и все исчезнет. Но папа открывает багажник. Узел — это, оказывается, Димкина рубашка. Там тоже яблоки, они стучат в темноте.

— Зря ты с нами не пошла, — говорит папа.

Ритка молчит и папа добавляет:

— Хотя, может, и к лучшему. Всё не унесешь.

— Она за нас варенье сварит, — добавляет Димка. — Раз мы собирали, значит пусть Ритка варит. Это по честноку.

Папа хлопает багажником:

— Ну чего, ребят, поехали?

Димка смотрит в небо:

— Ух ты! Пап, ты видел?

Папа подходит, встает между Риткой и Димкой — будто созвездие замыкает.

За чужими черными дачами едет поздняя электричка. Она гудит, свистит и грохочет.

Ритка знает: с этим звуком земля поворачивается, звезды встают на свои места.

«Мы не за яблоками  ездили, а за звездами».

 

Рецепт варенья записан в маминой тетрадке. Там как в Риткиной стихотворной — газетные заметки и от руки. Но у мамы еще две странички отпечатаны на машинке, заглавными лиловыми буквами — рецепт торта «Прага», который вкуснее магазинного и даже ресторанного.

Ритка не знает, правда это или нет, они «Прагу» никогда не пекли. Там в рецепте сливочное масло, яйца, две плитки шоколада, сгущеное молоко и даже ваниль и корица. Раньше это было дефицитом, а теперь вообще не достать. Мама давно не заглядывала в свою тетрадку. Но про варенье там точно есть, Ритка запомнила — советы из «Работницы», что делать, если сахара мало.

Пустые банки стоят в шкафу—«колонке». У них на этикетках написано: «годен до апр 1989», до «фев 1990», до «авг 1991».

Ритка моет и режет яблоки, кидает их в большой таз. На кухонном столе магнитофон и папины большие наушники. Он так отдыхает после смены: сидит на кухне ночью и музыку слушает. Кассета остановилась посреди песни Агузаровой. Ритка подпевает про старый отель, вырезает у яблок сердцевинки и думает про срок годности.

Ей сейчас одиннадцать. Маме тридцать семь и папе тоже тридцать семь. А когда Ритке будет столько — двадцать первый век давно начнется. Будет две тысячи семнадцатый год, столетие великой октябрьской революции. У Ритки, наверное, будут свои дети и какой—нибудь муж. А еще она сможет носить, что захочет, и готовить то, что сама любит. Если, конечно, это не будет дефицитом.

Ритка пишет на крышке: «до авг 2017». Фломастер сухой, буквы смазываются. Глупо это. Но не очень!  Ритка вдруг догадалась: банки с вареньем — это такое письмо в будущее. Пусть не в семнадцатый год, а в следующую зиму: ешьте яблоки, а то зимой их не достать. Ваши далекие летние предки.

На кухню входит мама, ставит чайник. Видит, что Ритка в наушниках, и почему—то обижается. Папы дома уже нет, он уехал «бомбить» перед началом смены. А Димка в каникулы всегда спит до обеда.

Мама включает телевизор и сразу вырубает обратно — там какой—то балет, скукота.

Ритка режет и режет.

Целый мешок и узел из Димкиной рубашки — это очень много яблок. Ритка, наверное, до вечера будет резать. Агузарова поет во второй раз, уже надоела, но лень вылезать и искать другую кассету.

Жалко, что в записях бывает только песни. Вот если бы книги! Литераторша Алла Борисовна рассказывала Ритке, как они с мужем наговаривали на кассеты Набокова, им некогда было перепечатывать. Набоков — это что—то очень неприличное. Если бы просто взрослое, Ритка бы попросила почитать.

В коридоре звенит телефон. Мама бежит, потом возвращается на кухню, путаясь тапочками в шнуре.

Это тетя Мила из Химок, папина старшая сестра. Ритка останавливает музыку. В наушниках теперь все слышно, а мама думает, что нет.

— Да, Мил, нормально. Санька не дома, нет. Сейчас пасажиров возит, потом на «деревяшку». У них на той неделе сырья не было, вместо пятницы в воскресенье вышли, а все равно не подвезли. Что? Какие танки?

Мама ахает!

Прислоняется к дверце холодильника, не выпуская из рук трубку и сам аппарат. Черный телефонный шнур свивается тревожными кольцами.

— Почему оцепили? Мила? Ты шутишь? Рит, телевизор включи! Нет, не знаю. У нас горячей воды с утра не было, а больше я не знаю… Рита!

В телевизоре балет. У них переключатель заело — Ритка щелкает круглым тумблером, а изображение не меняется.

А мама сипит в трубку.

— Нет, уже на смене должен быть. Да, я позвоню. И если он тебе — ты тоже, хорошо?

Мама садится за кухонный стол, раскрывает свою «Москву — 83», набирает чужие номера, извиняется, спрашивает и опять извиняется. И всем говорит про танки.

По телевизору начинаются новости. Ритка ничего не понимает. У мамы мурашки на руках — очень крупные. Ритка таких не видела никогда.

— Мам? Это что? Революция?

— Я не знаю. Рита, я вообще ничего не знаю.

В конце новостного выпуска маме опять звонит тетя Мила. Папа не нашелся. Мама сидит с открытым ртом — чтобы не заплакать. На такую маму смотреть очень страшно.

Ритка вспоминает вчерашние звезды. После очень красивого всегда бывает что—нибудь плохое. Но танки в Москве и новое правительство в телевизоре?

— Мама, что теперь будет?

— Рита, иди книжку почитай!

Ритка смотрит на таз с яблоками и груду очисток.

Бабушка из Горького, мамина, рассказывала: в тот день, когда началась война, она шла по улице и ела мороженое. Бабушке было тринадцать лет. Когда Левитан заговорил по радио, бабушка про мороженое совсем забыла, оно растаяло. Их будущая бабушка так разволновалась, что мороженое даже с пальцев слизать не смогла. И потом очень жалела.

А тут варенье.

Ритка идет в комнату:

— Вадим, вставай! Там революция началась, надо запасы срочно делать.

 

Папа не нашелся. Он не пришел на работу. И папин начальник дядя Костя тоже не пришел. Мама включила в магнитофоне радиоприемник, поймала новости.

Ритке кажется, что они теперь как в книжке про войну. Когда по радиопередатчику советская сводка, а на улице фашисты. Только непонятно, кто сейчас фашисты и на какой они улице. И вообще ничего не понятно.

Димка хотел пойти к Максиму в гости, в соседний подъезд. Но мама не пустила.

— А пусть Макс тогда к нам придет?

— Твой Макс в наш холодильник лезет как к себе домой. Я сказала — чтоб духу его здесь не было!

По телефону никому звонить нельзя — вдруг папа сейчас набирает их номер.

Мама часто снимает трубку и слушает гудки: проверяет, не отключили им уже телефонную линию. По телевизору одни и те  же новости и мутная тяжелая музыка. Димка сказал, что когда Черненко хоронили, такая же была. Ритка не помнит.

Мама опять сердится:

— Как ты можешь читать в такой момент?

Варенье дышит на плите, Ритка сидит рядом. Иногда помешивает яблоки половником, а вообще читает книжку.

— Ее расстреливать поведут, а она и там читать будет, — говорит Димка, глотая макароны.

Ритка не успевает обидеться, мама дает Димке затрещину и кричит сильнее обычного:

— Типун тебе на язык!

А Ритке вдруг смешно. Без слез, по настоящему смешно. И Димке смешно.

— Мам, наша Ритка как Ленин из анекдота. Рит, знаешь? Ленин сказал Крупской, что пойдет к этой, к Арманд. А Арманд сказал, что останется у Крупской. А сам — в библиотеку!

Они хохочут, а мама опять хмурится.

Из крана льется ржавая вода — это горячую дали, которой с утра не было. Мама торопится:

— Мыться идите, оба! А то вдруг потом вообще никакой не будет!

— Чур я первая! А то Димка на три часа заляжет!

В телевизоре опять новости. Мама замирает. Но новости все те же, утренние. Мама шевелится, обещает присмотреть за яблоками.

Вот потом, когда это все станет историей, Ритку будут спрашивать: «Бабушка, а чем ты занималась, когда началась революция?». А она честно скажет — мыла голову и варила варенье.

Из ванной слышно, как опять кричит мама:

— Вадим! Это еще что? Снимай кеды! Ты никуда не пойдешь! А вдруг там стрелять будут?

 

Ритка возвращается на кухню и спрашивает:

— Ну? Как тут революция?

— Сама ты… Это теперь путч, — Димка отворачивается от телевизора. У него лицо строгое, как у разведчика—радиста.

— Папа не звонил?

— Нет.

Мама мешает варенье — быстро, красиво. Ритка так не умеет. Мама оглядывается через плечо:

— Вадим! Иди в ванную!

А когда Димка уходит, мама поднимает на кухонном столе клеенку. Под ней — талоны на водку, календарик с изображением «Троицы» Рублева и бумажка с чьим—то номером.

Мама запирает кухонную дверь. Убирает у телевизора звук и крутит телефонный диск. На руках у нее опять мурашки:

— Алло, Юлю будьте добры? Это беспокоит Тамара, жена Сани Борисенкова, который вас домой возит. Юль, он случайно не у вас? Да мне не важно. Лишь бы он туда не полез.

Ритка смотрит на маму, потом на кипящие яблоки. В кухне тепло и сладко, как в пироге. Отсюда совсем не хочется уходить в комнату. Но мама машет рукой, прогоняет Ритку:

— Нет там папы. Нечего взрослое слушать. Иди читай.

Второй раз за сегодня от Ритки требуют, чтобы она читала книги.

В комнате тихо и холодно. За стеной мама говорит по телефону, громко, обычно. Совсем не беспокоясь, что папа может прямо сейчас позвонить:

— А вы на Комминтерна живете, да? Я вам завтра со старшим курточку передам, хорошая, румынская, на вырост. Ну, когда сможете, тогда и отдадите. Сапожки резиновые тоже есть, но они лет на пять. Вашему велико будут. Юль, да за них вообще ничего не надо, они такие, не новые… Я бы сегодня отправила, да комендатский час этот, мне страшно Вадима выпускать. Он же в центр намылился… Господи!  Юль, если Саня позвонит, я вам сразу скажу. И вы мне тоже, ладно?

Мама сейчас не кричит и не плачет. В ванной льется вода. В кухне пахнет вареньем. Папа придет вечером домой и расскажет, как он одного мужика повез утром за город, а потом шоссе перекрыли для танков, пришлось в объезд. А дядя Костя сегодня взаправду ушел строить баррикады.

Ритка вытаскивает из письменного стола тетрадку со Стихами. Открывает ее с обратной стороны, ставит дату и пишет:

«19 августа 1991 года. Сегодня у нас в стране произошло Важное Историческое Событие».

Надо будет потом вклеить газету.

 

 

ЧЁРНЫЕ ЛЕНТОЧКИ

 

1.

На стенде политинформации висят три вырезанных из газеты мужских портрета. Внизу подписи, почерком литераторши Аллы Борисовны: КОМАРЬ, КРИЧЕВСКИЙ, УСОВ. На каждом снимке, в нижнем правом углу, наклеены черные ленточки — узкие, строгие, из бархатной бумаги. Алла Борисовна сама их наклеила, перед началом учебного года.

Ритка сидит за первой партой у стены, на втором варианте, ближе всех к этому стенду. Когда на уроке скучно, Ритка смотрит не на доску, а на портрет Дмитрия Комаря.

 

Анька Кузнецова со второй парты, когда портреты увидела, сказала, улыбаясь:

— На гардемарина похож.

Анькина соседка по парте Танька Богданова тоже улыбнулась:

— Очень. Такой хорошенький.

Ритка вздохнула — долго, с присвистом, похожим на всхлип. Герой не может быть хорошеньким. Только красивым или мужественным. Потому что он погиб.

Ритке кажется, что она теперь знает, как именно проходит время. Газета — августовская, к концу сентября она желтеет. Не как осенний лист, а бледнее и безнадежнее. Сейчас конец сентября. Потом будет конец октября, потом конец учебного года. Это у нее будет. А у людей на портретах — только подпись почерком Аллы Борисовны: «Они боролись за свободу».

 

Посреди урока русского Ритка вдруг замечает, что черные ленточки уже слегка отклеились. Ритка отворачивается к доске, вглядывается в белые буквы.

Даже в очках все равно плохо видно, наверное, зрение опять упало. Нельзя, чтобы мама догадалась, опять ругаться станет и совсем читать запретит. Ритка привстает из—за парты, щурится, поправляет оправу.

— Борисенкова, не прозрачная! — Танька Богданова дергает Ритку за пояс фартука.

Рыхлая ткань натягивается, трещит. Может, наконец, порвется.

 

Школьная форма теперь не обязательна. Не то, что ее вообще отменили, но можно ходить в своем, если хочешь и если родители разрешают. Наташка Чехова вчера пришла в лосинах, а ее дежурная учительница домой отправила, переодеваться.

«Ты что, на панель собралась?».

Лосины нельзя в школу. И мини—юбки. А в джинсах — ничего, нормально, многие девчонки ходят.

«Мам, ну у нас почти весь класс без формы!».

«Но не весь же!».

Ритка донашивает коричневое платье и черный фартук. Вот когда они станут малы, тогда мама разрешит… Ну, или если платье и фартук вдруг порвутся, совсем—совсем нечаянно. Только это вряд ли. Ритка — не Димка.

Когда на линейке сказали, что форму можно больше не носить, Димка сразу после линейки, на той же перемене, оторвал рукава у пиджака, пошел по коридору в синей драной жилетке. На левом кармане  — три булавки, на правом — значок группы «Кино», с портретом Цоя.

Димка в воскресенье ездил за значком на Горбуху, вдвоем с папой. Они там еще купили большой плакат фильма «Игла» и три аудикассеты. Плакат теперь над Димкиной кроватью приколот, а кассетами папа и Димка все время меняются. Что не в Димкином плеере, то в бардачке папиной машины. Потом наоборот.

Их папа зафанател по Цою. Сказал, что Цой как Высоцкий, только про настоящее. Ритка не согласилась. Димка  сказал, что Ритка мелкая и не сечет.

Теперь Димка носит портрет Цоя на драной жилетке. Учителя почти не ругаются, а вот мама, когда первый раз увидела бывший пиджак, долго орала на Димку и гнала его обратно в школу, за оторванными рукавами. Но Димка, разумеется, не пошел. Мама ему врезала жилеткой по шее и ушла в ванную, стирать и плакать. Не из—за Димки. У них стиралка сломалась и непонятно, как чинить и где брать новые детали. Не на Горбухе же! Поэтому мама теперь все стирает вручную. Плачет и ругается.

 

— Борисенкова! — Ритку тянут за лямку черного фартука.

Ритка не оглядывается — пусть Танька или Анька дернут посильнее. Может, лямка все—таки порвется.

«Мам, я не нарочно, оно само. Мам, можно хотя бы без фартука завтра?»

Ритка маму боится и жалеет. Одновременно.

— Слепая! Ты чего, еще и глухая? — тихо гогочет Танька Богданова.

— Не мешай, — Ритка кивает на Аллу Борисовну у доски.

— Да ладно те, ты у неё блатная, — отмахивается Танька. — Анкету будешь?

Ритка сомневается.

 

Анкеты с первого сентября гуляют по классу. Наташка Чехова и Анька Кузнецова привезли моду из пионерлагеря. У Верки подружка на даче была, дала ей списать вопросы и подарила календарики, чтобы наклеивать. У Машки и другой Ани, толстой, вместо анкет песенники, но там можно отвечать на те же вопросы с изнанки тетради, тоже складывать страницу  треугольничком, писать «Тайна! Не вскрывать до 01.01.2000!». А внутри треугольничка рисовать фигу, подписывать «Ну какая ты свинья, ведь написано нельзя». А тому, кто треугольник не распечатал, писать на обороте «Вот теперь ты молодчина, дам тебе кусочек сыра».

Про сыр все пишут, хотя его никто никому не даст — сыра нет. Как в анекдоте про Вовочку, диктант и басню Крылова.

«Марь Иванна, как это «бог послал?», ведь Бога нет».

«Сыра тоже нет, так что теперь, диктант не писать?».

Про анекдоты — вопрос номер тридцать. «Твой любимый анекдот».

Ритке никто еще не давал заполнять анкеты, но она все равно все знает. Она теперь сидит за одной партой с Наташкой Чеховой. Чехова вчера весь день писала в анкетах, а Ритка заглядывала ей через плечо.

 

— Борисенкова, анкету будешь?

Ритка вспоминает: следующим уроком музыка, там не почитаешь, новая музыкантша пока строгая. Но анкету заполнить можно, если сделать вид, что пишешь слова песни.

— Ну ладно, давай.

Ритка забирает тетрадку. Сорок восемь листов, на белой обложке серо—зеленый узор — одуванчик, лисички и сыроежки. Одуванчик покрашен желтым фломастером, сыроежки и листички рыжим восковым карандашом—полицветом.

«Тетрадь для АНКЕТЫ», дальше класс и школа пропущены, «Кузнецовой Анны». Анькина, не Танькина. Богданова свою Ритке точно не даст. Они не то, что враги, но…  Ритка знает, что она умнее Богдановой, и Таньку это бесит.

Придется заполнять анкету Кузнецовой и знать, что потом все ответы обязательно прочитает Богданова.

— Берем половинку листочка, пишем фамилию, имя, класс, потом «Словарный диктант номер пять».

Ритка прячет тетрадь—анкету под учебник русского. В учебнике, за клапаном прозрачной обложки — целая пачка пол—листочков. Алла Борисовна заранее всем велела запасти, нарезать дома. Ритка сделала. Одна из всего класса… Реально одна. Из уважения к любимой учительнице.

Жалко, что Аллу Борисовну зовут как Пугачеву, она совсем не похожа. У Аллы Борисовны смуглое лицо, гладкие черные волосы и горбатый нос. Если ее и сравнивать, то с портретом Ахматовой, с репродукцией из «Огонька».

Ритка брала этот номер у Аллы Борисовны, читала на перемене, потом дома, пока роителей не было. Мама и папа прячут от Ритки «Огонек», «Аргументы и факты» и теперь даже «Работницу» и «Московский комсомолец». Потому что там печатают статьи про репрессии, воспоминания бывших политзаключенных, про пытки, про лагеря, про другое страшное. Мама почему—то считает, что Ритка этого испугается. Мама не знает: Ритка свое отбоялась во втором классе, когда им читали книжку про концлагерь. А теперь Ритка в шестом, ей одиннадцать. Хотя, конечно, читать такое очень  страшно. И про войну, и про репрессии. И про то, как живого человека раздавило танком.

 

Ритка косится на портрет Комаря, там черная ленточка наполовину отклеилась, висит, как стрелка часов.

— «Расстелить скатерть», «выжженная земля», — диктует Алла Борисовна.

Жалко, что сегодня только русский, без литературы. Жалко, что не бывает в одном дне сразу двух литератур или русских. Сдвоенные уроки — это только труд—домоводство и физра зимой на лыжах. Это нечестно. Литература — лучше физры. Ритка у Аллы Борисовны могла бы заниматься семь уроков подряд или десять. Но так не бывает.

— «Хорошее самочувствие», «участвовать в спектакле».

Ритка смотрит на стенд. Комарь, Кричевский, Усов. Почему—то, если смотреть на портреты внимательно, в голове сами по себе включаются словарные слова.

Очки съезжают на кончик носа. Ритка поправляет их запястьем, пишет дальше.

— Риточка, «участвовать» с «вэ» или нет? — спрашивает Кузнецова.

Ритка молчит. Ждет, когда дернут за фартук. И посильнее.

— «Здравствуйте, товарищи», «налить бульон»… — Алла Борисовна берет со стола клей—карандаш, подходит к «политинформации», к Риткиной парте.

— С «вэ»? — Кузнецова все—таки дернула Ритку за лямку.

А Ритка сама не знает. И Алла Борисовна стоит совсем рядом. Наклонившись, смотрит в Риткину тетрадь. Говорит негромко:

— Рита, чавкать — нельзя.

Кто—то ржет — точно Танька, а еще пацаны с третей парты, Сашка Сергиенко и второй Сашка, Портнов…

Ритка не отвлекается. Она понимает — это такая подсказка, немножко ребус. «Чавкать». ЧАВ.

Учавствовать.

— С «вэ»? — снова спрашивает Кузнецова.

Участвовать. Не «чав», а «ча»!

Ритка мотает головой. Оборачивается и говорит небрежным шепотом:

— Нет такого слова в этой букве!

— Спасиб, — выдыхает Кузнецова.

Ритка разворачивается к себе, смотрит на обложку кузнецовской анкеты. В пункте номер тридцать, «твой любимый анекдот», надо будет записать, как Штирлиц играл в «Поле чудес».

— «Ветреный день», «ветряная оспа».

Алла Борисовна одной рукой держит листочек со словарным диктантом, а другой клей—карандаш, им подклеивает к портретам траурные ленточки.

 

2.

Похоже, друг попал

На тот веселый бал,

Где пляшет сталь…

Пианино гудит радостно, никто не попадает в ноты.

Новая учительница музыки —  очень молодая, кажется, еще студентка. Ритка не помнит, как учительницу зовут. Музыкантши у них меняются несколько раз каждый год, а пианино остается тем же, коричневым, узким, с длинными вертикальными царапинами сбоку.

Мал наш опыт, — на клавишах мелькают пальцы с очень ярким лаком.

Музыкантша работает в школе вторую неделю. Она густо красится и модно одевается.

Вчера в физкультурной раздевалке девчонки рассказывали, что музыкантшу перед первым уроком поймала дежурная учительница. Та, которая запретила Наташке Чеховой лосины. А у музыкантши было «ну совсем вообще», замшевые ботфорты и колготки—сеточки. И дежурная на нее орала — про шалаву и про панель, приняла за старшеклассницу. Музыкантша говорила, что она тоже учительница, но ей то ли не поверили, то ли еще сильнее разозлились. В общем, ее отправили домой переодеваться, как Чехову.

Сегодня музыкантша — в джинсах и свитере. Наташка Чехова — тоже. Чехова сидит на первой парте, рядом с Риткой, и поет громче всех. Из солидарности и сочувствия. У Чеховой совсем нет слуха, но она старается, орет про верного друга. Мешает Ритке заполнять анкету для Кузнецовой.

— Наши души —

морям и суше…

Чушь какая—то все эти гардемарины. На вопрос «Кто твой любимый актер» девчонки пишут одно и то же. «Хараньян», «Жигунов», «Шевельков». Или, как толстая Аня, «Жегунов — Шивельков — Харатян». Ритка фильм смотрела один раз и  ей не понравилось.  Но про  седло и весло петь веселее, чем про полюшко—поле. А можно вообще не петь. Музыкантша смотрит в ноты, не в класс.

«Твой любимый актер», «твоя любимая актриса», «какую музыку ты слушаешь», «какие фильмы тебе нравятся». Ни про книги, ни про поэтов вопросов нет. Обидно.

Ритка листает чужие ответы. «Пожелания хозяйке». Тут все списывают одно и то же, иногда с ошибками, рифмованную чушь.

Вопрос номер двадцать девять. «Нарисуй что—нибудь или наклей картинку на память». Сплошные картинки и только два календарика. Кто—то приклеил вкладыш, старый, его не жалко. Остальные рисуют по клеточкам, из диснеевских комиксов, из журнала «Микки—Маус», который начали продавать этим летом. В их классе у троих есть, они в школу приносили. Девчонки теперь одалживают эти журналы друг у друга, чтобы перерисовать героев в тех же позах, раскрасить как надо. Чип и Дейл, Дональд и его подружка, мышонок Микки и мышка—девочка.

На страничке со своими ответами Ритка ищет двадцать девятый пункт. Берет простой карандаш, обводит четыре клетки, густо штрихует. Подписывает «Малевич. Черный квадрат».  Вот тебе, Кузнецова, рисуночек на память.

«Твоя любимая песня»,  «Твой  знак зодиака», «Твоя любимая передача по телеку».

Дисней, «Поле чудес», КВН, МузОбоз, «Горячая десятка», «Детский час». Тут у всех всё одинаковое. И у девочек, и у пацанов.

Анкету Аньки Кузнецовой заполняли даже мальчишки!

Не все, конечно, а самые умные. Найденов, Сашка Портнов, заика Толька Бернштейн, который в сентябре отходил первую неделю, а потом в Израиль эмигрировал. Это он наклеил Кузнецовой вкладыш с «Турбо», ему не жалко, у него, наверное, теперь других жвачек много. У Тольки вообще анкета интересная,  с ответами на все вопросы. Не то, что у других пацанов. Они ставят прочерк в пунктах «Кто тебе нравится» и «С кем бы ты хотел дружить». Бернштейн там много написал! Он…

— Открываем тетради, пишем. Название: «Ланфре—ланфра», слова — Юряшенцев, музыка…

— Борисенкова, ты чё не пишешь? — Ритку толкает локтем Наташка Чехова, фанатка музыкантши.

Ритка кладет поверх анкеты тоненькую тетрадь для песен. Кажется, другие учителя музыки не просили вести песенники.

Но слаще сна твои уста

И роза падает с куста.

Ритка откладывает ручку, сдвигает песенную тетрадь. Наверняка в пункте «Твой любимый учитель» многие девчонки напишут про музыкантшу. А у пацанов любимый — Анатолий Андреич, трудовик. А у Ритки, конечно, литераторша Алла Борисовна. У уехавшего Бернштейна тоже, кстати, она.

Жалко, что Ритка не видела эту анкету в самом начале сентября. Она бы успела. Не влюбиться, нет. Просто поговорить. Кажется, Толька был умным. Он вообще хорошо учился. Просто всегда молчал.

«У тебя дома есть кошка или собака?», «Твой любимый анекдот». Ритка уже забыла, чего она там хотела написать. Сейчас начнут петь про голубку и анекдот сам вспомнится.

Грохочет пианино. Девочки поют. Пацаны мяукают и стонут. Ритке тоже хочется стонать, от песни, от чужих ответов на анкету, от ржача со всех сторон…

— Кастрат завыл!

— Дерюге яйца отдавили!

 

В третьем ряду на последней парте, возле двери, ближе всего к раковине и мусорной корзине, сидит Вася Дерюгин, чмошник. Он очень толстый и всегда сопливый, от него пахнет козявками, у него ногти грязные и одежда тоже грязная и мятая. Говорят, весной перед каникулами пацаны засунули Дерюгина башкой в унитаз, типа, чтобы голову хоть раз помыл. Ритка точно не знает, у нее тогда ангина была.

С Дерюгиным западло сидеть и вообще разговаривать. Ему на пиджак со спины могут наклеить бумажки с надписями «Я — тупой» и «Пни меня». А он может на перемене пойти между рядов и кому—нибудь в тетрадку плюнуть.

Его никто не зовет по имени, только по фамилии или сразу обзывательством. Танька Богданова вчера увидела Дерюгина перед физрой возле их раздевалки и избила портфелем и ногами. Ей многие девчонки помогали. Потому что реально он гад, урод, тупой дурак вонючий. Если бы в анкете был пункт «Кого в классе ты не любишь больше всего?», Ритка вписала бы Дерюгу. Только ни в одной анкете такого пункта нет. Потому что, а вдруг кто—нибудь впишет тебя?

 

— Дерюга воет!

— Во дает!

Всем известно: если Дерюгин раскрывает рот, он всегда говорит гадость или глупость. Иногда одновременно. А сейчас он поет про голубку — высоким громким голосом, который как будто перечеркивает голоса девчонок. У Дерюгина дурацкие слова песни очень легко ложатся на музыку, каждое слово — на свои ноты.

Музыкантша, не переставая играть, вглядывается в класс. Не понимает. Девчонки налегают на песню. Ритка не отвлекается от ответов Бернштейна, от своих собственных.

«Кем ты хочешь стать, когда вырастешь». Ритка пишет «Библиотекарем». Потом заглядывает на страничку Тольки. «Свободным человеком». Ну да, эмигранты же едут за свободой, как Цветаева и Солженицын. Почему—то хочется плакать, просто так.

Вот как странно — человек учился с тобой в одном классе. Даже с тобой за одной партой две четверти сидел, а вы никогда не разговаривали. А теперь уже все. Где Москва, а где Израиль? Синие корявые буквы в чужой анкете.

«Какую музыку ты слушаешь?»

«Высоцкого». Ритка тоже.

— Ланфрен—Ланфран,

тан—тан—ти—ка…

Песня заканчивается. Поет почти один Дерюгин, девчонки его не перебивают, не как обычно. Пацаны, конечно, хрюкают и воют, но тоже как—то в пол—голоса. Или это Дерюгин такой громкий? Или тишина?

Она длится всего секунду — пока тает последний пианинный звук.

А потом в одном углу класса громко сморкаются, а в другом говорят еще громче:

— Кастрат!

И это — как взмах дирижерской палочки. Как сигнал к атаке, как команда «Мочи чмошника!».

Вася Дерюгин стоит за своей последней партой. Когда поднялся? Пока пел? На грязных щеках — розовые пятна. На губах — пузыречки. У Дерюгина очень вонючая слюна, Ритка знает. И очень крупные, как у малыша, слезы. Ритка их давно не видела, с началки. Раньше Дерюга ревел, теперь матерится, размазывая сопли синим рукавом пиджака. На локте пиджак залатан другой тканью, черной.

— Сами вы… Я вас всех…

Дерюгин выходит из—за парты, зачем—то идет к доске, к коричневому пианино, за которым тихо сидит музыкантша. Она сейчас похожа на накрашенную школьницу. Наверное, она поэтому не встает из—за пианино весь урок, она очень невысокая. Дерюгин чего — обнять ее хочет? Защиты просит?

— Вот дурак!

— Не знает, где дверь!

— Дерюга, тебе мозги кастрировали?

Они орут и свистят — Найденов, Кузнецова, Сашка Сергиенко и Сашка Портнов, Танька, Наташка Чехова, Верка и толстая Аня… Ритка тоже должна смеяться — ну как иначе, как? Разве можно, чтобы такой голос — и вдруг у Дерюгина, у сопливого грязного урода…

Вася Дерюгин мечется у доски. Смотрит в окно, на стенку, где портрет Моцарта, потом соображает, что дверь в конце класса. Идет по ряду быстро, перепрыгивая через чужие подножки. У него один тапок нормальный, а другой — продранный на мыске, на большом пальце. Синий тапок с красным кантом, их продавали весной в магазине «Школьник». В таких половина школы ходит.

Синий тапок. Синяя штанина.

Ритка вспоминает: второй класс, политинформация, книжка про концлагерь. Страх, от которого немеет горло, хочется плакать и в туалет. Как она тянет руку, чтобы спастись.

«А Борисенковой надо выйти».

Неужели этот… Она сама тогда боялась выйти. Это он ее спас?

Дерюгин хлопает дверью.

— А ну успокоились! Кто не закроет рот — получит двойку за урок! — рявкает музыкантша.

На прошлом уроке она еще не умела кричать. Только перекрикивала.

Ритка смотрит в стену. Там, выше классной доски, ниже портрета Ленина — черные длинные полоски. Нотный стан.  На нем нарисованы скрипичный ключ и какие—то ноты. Одна из предыдущих музыкантш объясняла, что это гимн Советского Союза. Говорят, скоро будет другой гимн. Тогда, наверное, ноты на стене закрасят и поверх них нарисуют новые. Или оставят стан просто так — черными лентами.

До конца урока семь минут. Музыкантша играет «Полюшко—поле», оно длинное, унылое.

Если Ритка отпросится в туалет прямо сейчас, кто—нибудь скажет, что она в Дерюгина влюбилась и за ним бегает.

Ритка смотрит в парту. В анкету. Вопрос номер тридцать семь. «О чем ты мечтаешь». «О кукле Барби», «о плейере», «о кожанном пальто и чтобы мама и папа были живы—здоровы». «О деньгах», «Поехать на море». «Что бы Цой не погиб».

Надо посоветоваться с Аллой Борисовной. Ритка сама не понимает — о чем?

 

3.

После музыки — биология, на первом этаже. Ритка спускается по лестнице, а ей навстречу бежит Димка. У него на щеке длиннющая царапина, на рубашке нет двух пуговиц. Ритка вглядывается, оступается, толкает кого—то. Ей орут:

— Слепая, что ли?

И она гордо кричит:

— Да!

Димка ловит Ритку за край фартука:

— Рит, у вас чё, сча, биология? А ее не будет, биологичка уволилась!

— Врешь!

 

Ритка редко верит брату. В тот понедельник Димка ее точно так же поймал в коридоре и сказал:

«А в столовке гуманитарную помощь опять раздают. На меня тоже возьми!»

У Ритки в ранце, в том кармашке, где кошелек и немного туалетной бумаги, всегда лежит скомканная авоська. На всякий случай. Когда им в начале весны раздавали сухое молоко в фольговых пакетах, всё не влезло в ранец, пришлось нести в руках. А в ранце один пакет зацепился за линейку, порвался. Так что Ритка теперь как взрослая, тоже носит с собой хозяйственную сумку. Она в тот раз ее схватила, побежала в столовую, девчонок позвала — очередь занять. А никакой гуманитарки там, конечно, не было, один запах тушеной капусты и мокрые полы. Димка со Максом прятались в умывалке, рядом, смотрели на них и хохотали.

 

Так что сейчас Ритка тоже не верит:

— Как это — уволилась? Она вчера у нас вела, задала домашку.

— А вот так. У нас сейчас пустой урок был.

Димка пожимает плечами, мчится наверх, у него сегодня еще два урока, а у Ритки — только один, вот эта биология.

 

Кажется, Димка не соврал. В кабинете биологии видно, что тут с самого утра нет учителя. Парты сдвинуты, доска изрисована всякой фигней, шкаф с учебниками распахнут, оттуда вытащили «анатомию» за восьмой класс, наверное, читали про размножение. За учительским столом никто не сидит, нет биологичкиной сумочки и сменных туфель, и в стакане с авторучками и карандашами вдруг пусто. Ритка вспоминает: она все хотела спросить, в каком именно доме на Шокальского живет биологичка, где там снимали «Гостью из будущего»? Теперь, наверное, уже не спросит.

Звонка на урок еще не было. Пацаны играют во вкладыши, Сашка Портнов и Сашка Сергиенко рубятся на швабре и на длинной указке — некрашенных, корявых, сделанных в мастерских на уроках труда. Толстая Анька, просто Анька, Танька, Машка и Верка выстроились гусеницей у доски и танцуют ламбаду. Больше хохочут, чем танцуют, без музыки не выходит. Но лучше ламбада, чем биология.

Ритка сидит за своей партой, дописывает анкету. По сторонам почти не смотрит, запомнила: Дерюгин на биологию не пришел. Может, он с уроков сбежал, он это часто делает. Потом Васька  возвращается обратно в класс, а ему «Чмошник приперся, слышите, как воняет?»

Очень хочется, чтобы уроки побыстрее закончились. Сегодня среда, скоро будет суббота и в ней — Риткино личное счастье, про которое не должен знать никто в школе.

«Кто тебе нравиться»  — «Не скажу».

Ритка зачеркивает мягкий знак в вопросе. Дура Кузнецова про «ться» и «тся» не знает. А в ответах у многих такие идиотские ошибки, прямо смешно. Про «нравиться» был самый последний вопрос.

Можно возвращать анкету Аньке, но сперва…

Ритка долистывает до ответов Бернштейна.

«Кто тебе нравиться»  — «М. Б.».

МБ — это, например, Михаил Булгаков. М.Б. Может быть, Маргарита Борисенкова. А может это не «м», а «т». Т.Б. Танька Богданова. Подружка Кузнецовой.

Танька и Анька уже кончили танцевать гусеницей, сели за парту и обе смотрят на Ритку. Не то перемигиваются, не то читают слова по губам — Ритка по близорукости не разберет. Перед глазами дымка. Просто очки запотели. Стекла стали малы, вот и не видно. Буквы путаются.

Ритка кладет анкету на парту Таньки и Аньки, прямо на сумку Кузнецовой.

Звенит звонок на урок. Ритка выходит из класса.

Очень хочется прислониться к чему—нибудь холодному.

 

Работающий женский туалет — теперь только на третьем этаже. Там всегда прокурено и очередь не расходится даже после звонка. Многие стесняются на перемене: кабинок тут нет, даже перегородки между унитазами сломанные, их кто—то пробил кулаком. Ритка быстро умывается, смотрит в мутное зеркало — прислониться к нему или не стоит? Наверное, оно не очень холодное.

В зеркале: отросшее каре, волосы торчат как два пегих крыла. Если снять очки, будет виден нос — немножко с горбинкой, клювом. Но без очков Ритка себя плохо видит.

Перья и клюв. Слепая курица.

«М.Б.»

Ритке жарко — будто она у доски отвечала что—то сложное. Но щеки не горят.

У окна курят две взрослые почти тетки, наверное одиннадцатиклассницы. Рассказывают друг другу что—то матом.

Одна сплевывает, передает другой сигарету и, глядя на Ритку, говорит:

— Звонок был, а она тут зыркает. Во мелочь борзая…

Другая отзывается хриплым приторным голосом:

— Девочка, а давай мы тебя накрасим?

Ритка мотает головой, напяливает очки, пробует открыть туалетную дверь. Но дверь снаружи кто—то прижал, не выпускает, пыхтит. Дома, например, Димка может так сделать. В школе — любой придурок. Раньше Ритка кричала «Пусти» и почти сразу плакала.

«Кто тебе…»

«М.Б.»

Она бьет по двери ногой и наваливается. Молча и зло. Как учил папа.

Дверь открывается на секунду, а потом опять захлопывается, защемив край Риткиной формы.

Ритка почти уверена — там Дерюгин. Ей кажется, она даже сквозь дверь чует его запах — соплей и еще какой—то дряни. Слышит не то сопение, не то хихиканье.

— Урод! Чикатила!

Иногда не помогают даже лучшие ответы на главные вопросы. Иногда помогают чужие люди.

Прокуренные хриплые старшеклассницы.

— Он че, подглядывал?

— Ах ты ж…

Ритку оттесняют к раковине,  надавливают на дверь, вылетают наружу, хватают Дерюгина. Тот орет матом и даже, кажется, кусается. Пробует освободиться. Ритка смотрит на него — красного, большого, потного и мерзкого.

Его можно ударить — прямо в мягкую сопливую рожу.

Можно, но нельзя.

«Кто тебе нравиться»

 

Ритка мчится по лестнице вниз — в кабинет биологии. Если у них нет замены, можно, наверное, домой.

По ногам что—то шуршит.

Подол фартука!

Он так порвался здорово, сбоку целый клок вырван! Защемило дверью туалета. Ритка ни при чем, она не виновата!

Ритка замирает на ступеньке, расстегивает пуговицу на поясе, поводит плечами, сбрасывая черные лямки. Переступает через противную ткань. Несет ее — двумя пальцами, как половую тряпку. Она не Димка: форму в школе не выкинет, отдаст маме. Но завтра — уже без фартука. И может даже — не в коричневом платье.

В кабинете биологии почти никого.

Танька Богданова и Анька Кузнецова сидят за партой, шелестят кузнецовской анкетой.

Оказывается, завуч пришла и всех домой отпустила.

— А вы чего? — удивляется Ритка.

Богданова сперва хихикает, как будто знает что—то важное и плохое, а потом говорит:

— А мы дежурим.

Точно же! Третий ряд, вторая парта. Завтра дежурить Ритке и Наташке Чеховой, после конца уроков надо будет помыть полы в кабинете математики, у их классной. Но завтра хорошо — у них шесть уроков и у математички шесть. А сегодня вот так, ждать приходится. Не повезло Аньке и Таньке.

Ритка расстегивает свой ранец, запихивает рваный фартук поверх учебников.

Кузнецова читает Риткины ответы на анкету. Смотрит на Богданову. Хихикает, подмигивает. Наверное, когда Кузнецова и Богданова пойдут в одиннадцатый класс, они тоже будут курить, говорить хриплыми ленивыми голосами и называть младших девочек «борзой мелочью». Но может быть, тоже станут их спасать от всяких уродов…

— Знаешь, Рита, ты только не обижайся…

— Мы тебе как подруге…

— Тебе надо носить лифчик!

— А то у тебя сиськи болтаются!

— Вот ты сейчас фартук сняла — и сразу стало видно.

— И на физкультуре видно.

— На тебя мальчики пальцем показывают…

— Если ты не замечала…

Ритка поправляет очки, смотрит себе на платье. На то место, где еще сегодня был фартук, а весной был приколот пионерский значок. Она не замечала. Правда.

 

«Кто тебе нравиться»

«Надо носить лифчик!»

 

Какой долгий сегодня день! Ритка щелкает застежкой ранца.

— Рит, ты же не обиделась?

— Мы же по дружески!

— Нет, конечно, — Ритка пожимает плечами — свободными, без всяких лямок и бретелек.

Идет в раздевалку, не оглядывается. И только дойдя до вешалок с куртками, понимает, что очки запотели, надо протереть.

Фартуком было удобнее.

Завтра четверг, за ним — пятница. Потом суббота и счастье, Риткина тайна.

А в воскресенье мама принесет Ритке лифчик — новый, черный, польский, купленный у челночницы, в семье которой мама работает нянькой. Мама подарит лифчик, а папа — газовый баллончик. Тоже польский и тоже черный.

Вечером Ритка возьмет свою тетрадку, где с одной стороны Стихи, а с другой дневник.

«29 сентября 1991, воскресенье. Сегодня мне купили лифчик. Я стала настоящей женщиной».

 

«Имя Фамилия Отчество»  —  «Маргарита Борисенкова Александровна»

«Сколько тебе полных лет?» — «11»

«Какой у тебя Знак Зодиака?» —  «Я в него не верю»

«Ты хочешь дружить с хозяйкой анкеты?» — «Не знаю»

«О чем ты мечтаешь?» — «Чтобы все мои любимые книги были моими, а не библиотечными. И о Барби»

 

Про книги и куклу потом исполнится.

 

 

ПОЧТИ ХОРОШО

 

Ритка просыпается от едкого, очень привычного запаха. Так пахнет растительное масло — не  подсолнечное и не кукурузное, а какое—то совсем уж «рыночное». Маме его знакомые «челноки» отдали просто так, наверное, оно испортилось. Теперь мама жарит на нем блины.

Каждый мамин выходной начинается с этого горького запаха, с этого сизого дыма, с приглушенного телевизора, с негромких, знакомых проклятий — неизвестно кому.

Риткина мама теперь очень много ругается, просто так, в пустоту. Стоит на кухне, делает что—то и вдруг выдыхает: «Ах ты ж штопанный насос». Телевизор бубнит одно, а мама ему отвечает другое, свое, неразборчивое и всегда усталое, прямо с утра. Даже в выходной.

Мамины выходные редко совпадают с Риткиными и Димкиными и почти никогда — с папиными. При папе мама иногда почти счастливая, а иногда она ругательства не шепчет, а кричит.

Маму испортил рынок. Хотя мама на нем не то, чтобы работает…

Риткина мама теперь нянечка. Сама себя, правда, называет «гувернанткой». Но гувернантки не матерятся. Вообще никогда. Ритка об этом знает, а мама, видимо, нет. Мама сидит с чужими детьми. Это такой частный детский садик, у одной маминой знакомой на квартире. Знакомая работает на рынке, челночит. Риткина мама тоже пробовала, у нее не получилось. Поэтому она вот так — с детьми продавцов, в чужой квартире. Ритка этих челночных детей никогда не видела и не особо хочет. И уж совсем не хочет знать, матерится мама при этих детях или все—таки нет?

— Ах ты ж, сахарный лосось…

Мама произносит это за стенкой, а звучит, будто у Ритки над ухом.

У Ритки над кроватью розетка, для лампы—бра. Через розетку все слышно. И кажется, что мерзкий блинный запах тоже лезет прямо оттуда. Может и не кажется, может на самом деле. Ритка не помнит, как устроена розетка. В физике Ритка не сечет от слова «совсем». Иногда передирает домашку из старых Димкиных тетрадей, а иногда забивает, все равно ей натянут трояк. Ритка — лицо школы. На второй год ее не оставят и никуда не вышибут. Физику можно не учить.

На третьей полке, поверх оранжевых переплетов детской энциклопедии стоят Риткины грамоты, в рамочках и без. С конкурсов чтецов, из библиотеки, из РОНО за городское сочинение… Все — по литературе, все — для Аллы Борисовны. Грамот так много, что они уже начали переезжать с третьей полки на вторую.

«Награждается ученица 5—го «А», 6—го «А», 7—го «А»… Борисенкова Маргарита…» На всех грамотах до сих пор герб Советского Союза, хотя тот почти год как распался. Но раз в школе выдали — значит,  так надо. Папа говорит, что потом такие грамоты станут раритетом.

— Ах ты ж еж твою клешь…

Блинно—масляный запах все гуще, все противней. Обратно уже не уснуть, даже если в одеяло с головой закутаться. Ритка открывает глаза, снимает с края стола очки. Напротив нее — блондинка в кожанном купальнике.

Каждое утро одно и то же. Блондинка лежит на капоте шестисотого мерседеса, держит в зубах алую розу и злобно смотрит мимо Ритки. Над блондинкой надпись «1992!», а с левого бока — колонки цифр в квадратиках. Димкин идиотский календарь.

У них одна комната на двоих. Просыпаясь, Ритка видит блондинку и плакаты с Цоем. Димка — Риткины полки с книгами и Цветаеву. Это не портрет, это суперобложка. Ритка ее так поставила, боком. А сама книга на письменном столе. В книге несколько закладок, на самом любимом. И больше ничего не надо переписывать в очередную тетрадь со Стихами. У Ритки их несколько. И еще отдельно — дневник, тоже в толстой тетради. Риткины дневники пронумерованы, это уже шестой.

 

Ритка ведет дневник давно, с прошлого августа, когда был путч. Сперва думала, что это будет исторический документ, свидетельство эпохи. Как у Анны Франк или у Миши Тихомирова, мальчика из блокады. Но ни войны, ни революции пока не случилось. Ритка просто живет, пишет.

Каждый день приходит из школы и, пока Димки нет дома, сидит и пишет. У Димки уроков больше, а еще он у Макса иногда торчит или вместе с Максом уходит гулять, летом на трубы, зимой в дом с галантереей, в четвертый подъезд. У них там гитара, они там курят и плюются на пол. Ритка тоже ходит в четвертый подъезд — но совсем не туда и не за тем.

В доме с галантереей живет Алла Борисовна, Риткина литераторша.  По субботам Ритка ходит к ней в гости. Уже два года, с пятого класса. Не каждую субботу, но все равно.

Суббота — это Риткино личное счастье. Такая жизнь, где она — не ученица седьмого класса, не папина  (и мамина тоже, хотя не хочется) дочь, не сестра Димки—Беса, а просто вот Рита.

«Рита пришла, народ!», «Мам, к тебе Рита пришла!», «Рита, ты к Аллочке? Проходи!». Так бывает по субботам. Сегодня тоже будет, обязательно.

Сегодня суббота. Риткин день. Этому дню можно простить все — запах сгоревшего масла, телевизор за стеной, мамин мат в коридоре, Димкин храп и его же носки посреди ковра. Кажется, что в субботу в квартире не так холодно, как всю неделю. Дома почти хорошо.

Ритка стаскивает со спинки стула халат, заворачивается в него, прямо под одеялом, и лежит, сочиняет будущую запись в дневнике. «Утро моей субботы было сизым, даже прогорклым».

«Прогорклый» — очень красивое слово. Старомодное. Ритке тринадцатый год. Ей нравятся слова не по возрасту. Это как взрослая одежда не по росту — загадочно и серьезно.

«Утро моей субботы — холод, октябрь, мрак».

Кажется, будут стихи.

 

В дверь звонят. Мама спрашивает, почему—то шепотом:

— Кто, кто?

А папа отвечает так, что сквозь две двери слышно:

— Томка, это я. Открывай!

Мама брякает диском телефона, снимает квартиру с сигнализации, а потом ключами брякает.

«Утро моей субботы… Утро моей субботы…»

Папа приехал! Ритка перебивает сама себя, вскакивает, наступая на поясок от халата, поправляет съехавшие очки, выбегает в коридор.

«Иногда по субботам мой папа ночует дома.»

 

 

2.

Почему—то они не умещаются вчетвером за кухонным столом. Раньше умещались. А теперь папа, Ритка и Димка сидят каждый у своего бока, а мама стоит у кухонной раковины. Свернула блин трубочкой и держит его, как толстую сигару. Откусывает кончик, и с другого конца трубочки ей на халат сразу вытекает капля фальшивого меда, тоже рыночного.

Его мама сама купила, по ошибке, две трехлитровые банки. Думала, что мед, а там жженый сахарный сироп. Вкусный, только приторный очень. Мама постоянно мажет им блины и все равно называет «медом». Первая банка уже наполовину пустая. Может, когда у них кончится этот поддельный мед, мама наконец бросит жарить блины?

Ритка звякает ножом и вилкой, распиливает блин на клинья. А папа с Димкой едят руками.

— Пап, ты чего? — удивляется Ритка: — Ты же раньше ел нормально.

Папа объясняет спокойно:

— Да привык уже, в машине ножей и вилок нет.

Димка сразу хохочет, прямо с набитым ртом, а мама на что—то обижается:

— Зато у тебя другого в машине всегда полно. Думаешь, я не знаю?

Папа ест дальше. Молча, спокойно. Ритка не понимает, о чем речь. Чувствует — маме очень надо с папой поссориться. Они давно не виделись — дней пять, наверное.

Папа теперь таксист.  Работает у дяди Кости. Дядя Костя — это тот папин друг, с которым они в НИИ работали, а потом дачи строили, а потом на «деревяшке» мебель собирали. Теперь у дяди Кости своя фирма, частный таксопарк. Мама хотела, чтобы папа взял ее туда диспетчером, принимать заказы. Но дядя Костя отказал. Ритка бы тоже отказала, если честно: из—за маминого мата, а еще из—за скрипучего голоса. Ритка раньше не знала, что мамин голос — скрипучий. Но папа сказал: «Томка, ты говоришь — как бревна пилишь».

Наверное, Ритка бы тоже обиделась на такое.  Но папа ей не скажет. Ритка и Димка у папы — «ребят».

«Ребят, а поехали в парк Горького на аттракционы?»

«Ребят, меня дядя Костя на шашлык зовет, хотите?»

— Ребят, вам тетя Мила прислала чего—то — я, правда, не расслышал. Не то «котлеты», не то «конфеты». Пошли проверим?

 

Тетя Мила — это папина старшая сестра.  Она с весны работает в фирме с иностранцами, занимается компьютерами. У неё зарплата прямо в долларах.  Когда Димка и Ритка были у тети Милы в последний раз в гостях, она им показывала сто долларов одной бумажкой. Доллары реально зеленые! Как в рекламе. Как в диснеевских «Утиных историях».

Ритка потом в школе хвасталась. И Димка тоже. Девчонки в Риткином классе сказали, что Риткина тетя — как дядя Скрудж, раз она богатая и бездетная. Непонятно, как девчонки угадали, но у тети Милы вправду нет детей. И она богатая. И не замужем. Если тете Миле надо что—то просверлить или починить, папа сразу едет к ней в Химки. За это мама не любит тетю Милу сильнее всего.

 

Ритка и Димка  кладут недоеденные блины на тарелки, идут в прихожую. И папа говорит привычно и весело:

— Абра! Швабра! Козябра!

А потом вытаскивает из своей сумки три шоколадных батончика — все как из рекламы, «Сникерс», «Марс» и «Баунти». Их можно ножом разделить на одинаковые части, чтобы на четверых, поровну.

— Спасибо тете Миле! — орут Ритка с Димкой.

— А чего вы стенке это говорите? — удивляется папа: — Вы позвоните и скажите, спасибо, вам, тетя Мила. Как ваши дела, тетя Мила, как живете, что жуёте?

Папины шутки — такие же, как в детстве.  От этого они еще смешнее. Ритка и Димка хохочут, кидают шоколадки на резделочную доску. Потом Димка решает, взмахивая ножом:

— Съедим — и позвоним!

Шоколадная глазурь ломается, кокосовая начинка сыплется, куски получаются неровные, карамель липнет к подбородку. У Ритки даже очки в начинке от «Марса».

Ритка облизывает стекла очков, Димка тянет ее за локоть:

— Дай я тоже полизу! Полижу!

— Отстань! Мои очки! Никому не дам лизать!

— Ура тете Миле!

Мама поджимает губы, морщится, но все равно ест свои кусочки, и потом еще снимает пальцем с ножа карамельную паутинку от «Марса».

Димка тянется к деревянной доске с шоколадными крошками — в тот раз они достались Ритке, сейчас его очередь.

Ритка отворачивается. Шоколадные крошки вкуснее фальшивого меда.

— Ворона летит! — вдруг говорит папа.

Ритка открывает  рот — сразу улыбкой.

— Ворона летит! Ритке прямо в рот! — папа закидывает ей в губы кусочек шоколада.

— А мне? — сразу возникает Димка.

— Перетопчешься, — Ритка показывает ему перемазанный шоколадом язык: — Ты мужчина, а я — женщина. Мужчины сладкое не любят.

Димке в январе будет четырнадцать. У него кроссовки больше папиных и воняют в пять раз сильнее. Он вправду почти мужчина, у него ноги волосатые. Мама про Димку говорит: «Вот вымахал, лосяра». И Димка гордится: «Ага, я такой! Лосяра! Лосярище! Лососище!».

Но прямо сейчас Димка спрашивает:

— А мне ворону? Пап?

И папа двумя пальцами снимает со своей тарелки последний осколок «Баунти».

— Летит ворона! Вадим, берегись! На тебя летит ворона—исстребитель!

От шоколадок вдруг остаются одни фантики, внутри шелковисто—белые, как крылья бабочек. Ритка, наступая тапками на черный шнур,  тащит из коридора телефон, набирает номер наизусть: пальцы сами помнят, в какой кружок им тыкаться.

— Алло! Тетя Мила, спасибо за вкусненькое!

— И от меня! — мычит Димка.

— Вам понравилось? Я рада! Как у вас дела? — тетя Мила говорит по—русски так, будто все равно немного по—английски. У нее голос очень ровный, как у актрис в «Санта—Барбаре».

— Рита, у вас все о кей?

— У нас все супер—окей! — отзывается Ритка: — Фенкью, тетечка!

Тетя Мила хохочет, тоже как в «Санта—Барбаре», — ярко, громко.

Мама слышит и морщится.

И спрашивает у папы, как только Ритка вешает трубку:

— Ты чего, сегодня к Милке ездил?

— Ну да, с утра заскочил. Она видак купила, я настраивал.

— А чего ребят не взял? Привезли бы чего—нибудь…

Теперь морщится Ритка.

Неудобно же! Но тетя Мила им правда всегда что—нибудь отдает.

К ней домой ездить, это как в лотерею играть. Никогда не знаешь, что тебе подарят.  Леденцы в жестяной красивой банке, календарь с девушками и мотоциклами, почти целый лак для ногтей, ярко—малиновый, мама его себе взяла. Тетя Мила может отдать «Бурду», без возврата, навсегда. Или пощелкать всех  «Поляроидом». Разрешить пожарить хлеб в тостере! Тоже как в «Санта—Барбаре» или в мультах. У тети Милы вся квартира такая — наполовину настоящая, а наполовину как в рекламе. Это почти волшебно. Не как у Аллы Борисовны, но тоже… Просто по—другому.

— Пап, ну взял бы меня. Я настраивать умею, — ворчит Димка.

Папа отвечает не сразу. Смотрит не на Димку и не на Ритку, а на запотевшее кухонное окно. В нем не отражения, а так — наброски. Оранжевым пятном — Риткин байковый халат, серо—синим — Димкина рубашка.

— Ребят, тут такое дело… В общем, у Милки мелочевка куда—то подевалась. Она сама говорит, что, потеряла, конечно.

— А что пропало—то? — спрашивает мама. Она с весны не ездит к тете Миле в гости. Про тостер и «Полароид» знает только с Димко—Риткиных слов.

— Говорит — ерунда. Авторучка там, зажигалка…

— И чего, она на наших думает? — возмущается мама. — Своих бы нарожала, Мила—кобыла.

— Она — не думает, — папа налегает на слово «она». Мама папу не слышит, кричит дальше, трескучим голосом, похожим на скрип пилы:

— Сань, да пусть подавится! Кусочки она нам подкидывает, откупается. Людка — проститутка!

Ритка ждет, что папа ударит кулаком по столу, как раньше. Но он маму будто не замечает. Смотрит в окно, будто за его спиной никого нет.

— Ребят, в общем, в следующий раз поедем к Миле, вы верните ей, что взяли. На то же место положите — и всё. Поняли меня?

Папа не ругается. Он на них даже не смотрит.

— Пап, а мы что, брали, что ли? — Димка сидит весь красный.

Папа молча выходит из—за стола.

В кухне душно. Мама блины пожарила, а окно не открыла. По стеклу текут капли. Снаружи дождя нет, а внутри он есть. И еще Ритке кажется, что в доме сейчас куда холоднее, чем на улице, до мурашек.

Ритка держится за свою чашку. Чая там почти не осталось, а на золотистом ободке шоколадные разводы. Следы «Марса», «Сникерса» и «Баунти».

 

В последний раз в гостях у тети Милы они тоже ели «Марс», а потом тетя Мила им показала авторучку с девушкой в зеленом платье. Если ручкой щелкнуть, то девушка оказывалась в одном купальнике. Папа сказал, что если щелкнуть два раза, девушка вообще без купальника будет. Димка щелкал—щелкал, чуть ручку не сломал. Он на «полароидном» снимке так и сидит с этой авторучкой.

А на зажигалке картинка была совсем не глупая, а как обложка к сборнику стихов. Два женских силуэта. Репродукция настоящей картины. Ритка себе записала, как зовут автора. «Тулуз Лотрек». Надо будет спросить у Аллы Борисовны сегодня: может, у нее есть альбом с такими репродукциями? Зажигалка была тяжеленькая, металлическая.

 

Ритка слизывает с ободка чашки шоколадные следы. Папа сразу подумал, что это они взяли ручку и зажигалку, а тетя Мила решила, что все потеряла сама. Или она тоже на них с Димкой думает, как папа?

А «Сникерс» и «Марс» все равно им прислала?

В чашке — пустое желтоватое дно с двумя чаинками. В кухне осталась одна Ритка. Димка в ванной заперся, а мама и папа пошли к себе, ругаться.

Субботний завтрак кончился. На кухне до сих пор пахнет горелым.

 

3.

Папа и мама сперва ругались в комнате, потом на балконе, потом пришли на кухню. Орут у Ритки над головой, всё слышно через розетку.

— Куда ты опять собрался? К этой твоей?

— Томка, не начинай…

— А ты мне рот не затыкай! Что я — слепая? На меня тебе плевать, от детей конфетками откупаешься. Все к этой тащишь, к ее сосунку. Тебе чужой — дороже своих!

— Чужих детей не бывает.

Папа отвечает так спокойно, будто он сейчас за рулем. Когда он летом сам по себе «бомбил», то иногда брал с собой Ритку или Димку, чтобы вечером пассажирки не боялись садиться к нему в машину. Чтобы видели: человек едет с детьми, значит — не маньяк, не чикатила. Сперва пассажирки всегда стеснялись, а потом  разговаривали, иногда об очень своем, громко, нервно. Жаловались и советовались. И он им отвечал этим же ровным голосом, которым он говорит с мамой. Будто она ему — пассажирка.

— Значит, нет у тебя чужих?! Мож, ты сам ребеночка—то заделал, а?

Мамин голос бьет сквозь стену. Как ядовитый лазерный луч, как оружие массового поражения.

Димка валяется на своем диване в наушниках, свесил голову, смотрит ковер. Ритка утащила из коридора телефон на длинном шнуре, набирает номер Аллы Борисовны. Надо спросить про Тулуза Лотрека. Уточнить, что да, к Алле Борисовне можно, она дома, ее книги ждут Риткиных стихов.

Четыре—семь—девять—три—три…

Занято, занято…

— Может, ты опять по залету женишься, а, Сань?

— Может, и женюсь… — четко произносит папа.

И мама переходит на визг. Правда, как пила. Матерная.

Четыре—семь…

Ритка набирает номер наизусть, раз за разом, не останавливаясь. Чтобы слушать короткие гудки, а не родителей.

Занято, занято. Но у Аллы Борисовны почти все время занято. Даже когда Ритка приходит к ней в гости, там то и дело звонят Алле Борисовне, ее маме и папе, ее дочке, дочкиному мужу. А иногда папа Аллы Борисовны играет по телефону в шахматы с другими своими внуками, которые живут на другом конце Москвы.

— К Юле намылился? Да твоя Юля тебя моложе на пятнадцать лет, глаза разуй! Нужен ты ей!

Занято.

Занято.

Занято.

«После красно—желтых дней, начнется и кончится…»

Димка не ушел с Максом на трубы, лежит, плеер слушает. У него к папе какое—то дело, может — денег будет просить. Или просто хочет в гараж к нему пойти. Ритка гараж не любит, там скучно, холодно и сыро. И лампочка очень бледная, не почитаешь нормально. Это Димке там нравится. Он еще Максима своего зовет — типа помогают папе, считают, сколько колес у «Жигуля».

Четыре—семь—девять…

«Горе ты мое, туман…»

— Два аборта бы я от тебя сделала, и горя бы не знала. Сидела бы, сейчас, как Милка, в фирме за доллары…

Папа отвечает — глухо и кратко. За стеной, на кухне что—то звенит, наконец. Нервы лопнули.

— Алло, алло… — Ритке ответили в телефон. Кто—то, зачем—то.

Два аборта…

Это Димка и она.

— Алло, говорите? — голос старый, дребезжит. Не то мужской, не то женский. У родителей Аллы Борисовны голоса очень похожи.

— Алло? Вам Аллочку? Или Марусю?

— Мама… — тихо говорит Ритка.

— Деточка, вы ошиблись. Перезвоните еще раз.

Ритка давно знает, что такое аборт. Еще с детсада. А подробнее читала в «Работнице» и у Анатолия Рыбакова, в «Детях Арбата». И еще по телеку видела,  в спецрепортаже программы «Шестьсот секунд».

Мама.

Димка  запускает песню на обратную перемотку — музыка очень быстро дребезжит.

«Застоялся мой поезд в депо…»

Ритка сидит на ковре. Ей до Димки — меньше метра, только ноги вытянуть. Он в наушниках, он счастливый. Если бы Ритка говорила по телефону, ей было бы без разницы, что там орут за стеной. Папа не железный. Он тоже слетел с резьбы.

— Лимитчица!

— Ну и вали к своей Юльке! Вали к своей Милке! Ко всем вали! Да если б не дети…

— Если б не дети — меня бы здесь не было давно!

«На пороге осень — моя сестра»

— Дим, они опять разводятся.

Димка не поворачивает голову. Смотрит в красно—желто—зеленый ковер на полу.

— Вадим? — Ритка дергает брата за рубашку.

— Опять? — он поворачивается на диване. Теперь лицом не в ковер, а в потолок.

— Опять, — у Ритки горят щеки, туманятся очки.

— Да забей…

— Как забить?

— Гвоздями…

Димка пожимает плечами, снимает ободок наушников, протягивает.

«И я вернусь домой 

Со щитом или на щите»

Щит. Гвозди. Жесткая мелодия — как удары того молотка, которым можно забить.

— Ребят, заняты? — папа входит без стука.

— Нет, — быстро отвечает Димка.

Ритка молчит. Слушает Цоя. Смотрит ковер.

«Не печалься, гляди веселей…»

— Папка, ты на Горбуху не хочешь снова? Мне косуха нужна — до зареза…

— Косуха?

— Осень, пап. Ну чего я в куртке буду, как лох педальный?

Ритка снова ставит песню на перемотку. Держит плеер — пальцы сразу на трех кнопках.

— Косуха? Вадим, давай это… После двадцатого…

Папин голос сквозь аккорды. И Димкин тоже. Они вышли в коридор, папа что—то ищет на антресолях, отодвигает старый дачный умывальник. Димка стоит рядом, наверное, держит папин табурет.

— Пап, ты в гараж сейчас?

— Да не совсем.

— Пап, а с тобой можно?

— До гаража и обратно. Я потом уеду…— папин голос звучит под потолком. Значит, он въехал в антресоли по пояс.

— А ты меня до галантереи можешь докинуть? — оживляется Димка.

У Ритки в ушах — гул и музыка. А во рту почему—то сладко, как от ста «Марсов» и от пятиста «Баунти».

— И меня! — быстро говорит она, выглянув в коридор.

— А ты что, тоже в подъезде сидишь? — удивляется папа, спрыгивая с табурета.

— Там моя учительница живет, я же расказывала.

— Извини, забыл… — оказывается, папа вынул с антресолей большую клетчатую сумку, ту, с которой мама пробовала челночить.

А мама сейчас в ванной, стирает и плачет, как обычно. Папа уходит с челночной сумкой в спальню, командует оттуда:

— Ребят, готовность — три минуты.

И Ритка первая бежит в комнату.

— Димка, уйди, мне переодеться надо!

— Я на тебя что, смотрю, что ли? — Димка выдвигает ящик своего стола, там кассеты, двумя рядами.

Ритка собирается привычно, как утром в школу. Влезает в джинсы и только потом расстегивает халат. Не снимая очков, надевает свитер. Красно—желтый, рябой, большущий. У Димки точно такой же, с тем же узором, но черно—серый. И на нем цоевский значок.

Димка реально не оборачивается, копается в кассетах, выбирает, что будет слушать в подъезде. На Ритку злобно смотрит блондинка с календаря, и мудро Цветаева с супер—обложки.

 

4.

Гаражи — через три двора, на Сухонке, за «Военторгом». Папа идет впереди, с клетчатой сумкой через одно плечо, и со своей шоферской через другое. За ним Димка с плеером. За Димкой Ритка с пакетом книг и без шапки. Мама так и не вышла из ванной, крикнула про шапку, но даже не проверила.

Небо над гаражами — октябрьское, плотное. Бежево—розово—серое. Субботние сумерки — самые лучшие. В домах много окон светится. Хорошо.

Они идут через пустырь, а навстречу бежит щенок колли, черно—белый, лохматый и радостный. За щенком по вялой траве волочится поводок. С другого конца пустыря несется мальчик, совсем мелкий, первоклашка или дошкольник, орет растерянно и тоже звонко.

— Ко мне! Блэк! Ко мне!

В октябре очень звонкий звук. Скоро будет снег.

В октябре… очень—очень…

— Ко мне!

— Привет, собака! — говорит папа и ставит сумку на тропинку.  Треплет колли перчаткой по ушам: — Собака, ты не бойся! Мы не кусаемся.

— Он тоже не кусается, — гордо говорит хозяин щенка.

Щенок хватает папу за перчатку, и валится на спину, подставляет пузо. Папа сел на корточки, начал возиться с собакой. Залип, будто он сам первоклассник.

Ритка пинает коленкой пакет с книгами. Димка меняет кассету в плеере.

А папа чего—то объясняет хозяину щенка, кажется, длину поводка помогает отрегулировать. Просто так. Чужому мальчику.

«Чужих детей не бывает».

— Пап, — вдруг говорит Ритка: — Мне тоже нужна косуха. И плеер.

— Сейчас, погоди, — папа смотрит, как поводок к ошейнику крепится: — На запястье никогда не наматывай, дернет руку — будет вывих.

— Спасибо больш—шое, — говорит первоклассник. Или дошкольник? Он шепелявит, и у него от молочного зуба дырка.

И чего папа с мелкими возится?

— Спасибо не булькает, — подсказывает Димка.

Первоклассник смотрит серьезно. Папа машет рукой, потом снова чешет собаку.

— Ерунда. Чего, первый раз гулять вышли?

— Нет, второй!  Мы утром тоже вышли, а он так и не понял, чего на улице делать надо. Домой пришли и он сразу лужу сделал…

— Вот чума… — выдыхает Димка и командует. — Пап, ну пошли уже.

— Не нукай, не запряг, — папа жмет собаке лапу, потом первокласснику ладонь…

Их  папа — большой, почти двухметровый. Его на всех хватит. Он помахал чужому щенку и его мальчишке и пошел дальше, по пустырю. Большая клетчатая сумка на папином плече кажется маленькой и легкой. Высокий Димка на фоне папы — все равно мелкий.

— Рит, ты чего сейчас говорила? Тоже куртку хочешь?

— И плеер. Как у Димки.

— Ты же Барби вроде просила на новый год.

— Папа, я выросла.

Секунду назад Ритка про это как будто не знала. А сейчас сказала и поняла — так оно и есть.

И обратно не отменишь.

Папа и Димка говорят о своем, а Ритка о своем думает — по дороге к гаражам, и пока папа мотор прогревает. И когда ему в ворота стучится дядя Серега, сосед слева. У дяди Сереги синяя «шестерка», у папы белая «копейка». Дядя Серега тоже «бомбит», а иногда чинит машину и тогда выпивает в гараже. Сейчас тоже папе предлагает «махнуть по маленькой». Папа отнекивается, запускает Ритку с Димкой в салон…

В папиной машине снова играет Цой. С того места, где Ритка остановила кассету на плеере.

Папа, наконец, садится за руль, дергает рычаг. Он у папы законно сделан, вместо черного шарика прозрачная пластиковая капля с розочкой внутри.

— Пап, — спрашивает Ритка: — Ты сегодня домой вернешься?

И заранее знает, что папа скажет «нет».

Папа откликается, будто продолжает давний разговор.

— Рит, на счет плеера… Ближе к Новому году подумаем. Я у Милы спрошу, она вам хотела что—то серьезное… Вадим, ворота закрой.

— А чего я? Пусть Ритка, она младше.

— А ты сильнее.  Вас у галантереи где высаживать?

— Последний подъезд! — командует Димка.

— Последний этаж,  — добавляет Ритка.

— Номер квартиры сказать не забудьте…

Папа смеется, выруливает из гаражей. У него в магнитофоне Димкина кассета. А в багажнике — челночная сумка. Папа еще никогда не уходил от мамы с вещами.

— Рит, вечером домой иди вместе с Вадимом, поняла?

— Пап, да на фиг она мне там…

— Нечего ей одной по темноте. Все, ребят, бывайте. На неделе заскочу.

 

От машины до подъезда Ритка идет молча. Прислушивается к себе. В кармане Риткиной куртки — краденая зажигалка с Тулузом Лотреком. Тяжеленькая.

 

 

5.

Алла Борисовна живет в последнем подъезде на последнем этаже.

Внизу, у почтовых ящиков, на батареях сидят Димкины пацаны. Ритка узнала Сашку Портнова из своего класса и Макса из их дома. Еще, кажется, тут Славка Акимов из Димкиного. Или это его брат? Остальные — чужие и взрослые. Ритка прищуривается, поправляет очки… Нет, незнакомые.

Пацаны ржут. Не лично из—за Ритки. Это у них приветствие, типа как собачий лай. Но важно — не дернуться, не напрячь спину. Не показать, что ты их боишься.

Наверное, Ритка все равно напрягается. Или ей кажется, что чужой ржач стал гуще, жестче, обиднее. Или Ритке слишком мешает табачный дым? Такой же дешевый и едкий, как в школьном туалете.

— Здорово, уголовнички! — Димка перепрыгивает через чьи—то ноги, плюхается между Максом и незнакомым взрослым парнем с гитарой.

Парень дергает струны. Кажется, опять будет Цой.

Стекла в подъезде давно выбиты, вместо них — фанера. Так что не видно, уехал уже папа или до сих пор сидит в машине, смотрит на входную дверь. Было бы стекло, Ритка бы папе помахала.

Песен, еще не написанных, сколько…

«Кукушка». У незнакомого с гитарой очень красивый голос. Хриплый, как у Высоцкого. Наверное, уже петеушник. Или вообще из старших классов. В другой раз Ритка бы посмотрела внимательнее — ну, сколько через свои очки разглядит. Но не сегодня.

 

Ритка шагает в кабину лифта. Она такая же, как у них в подъезде: буро—желтый пластик с узором из сучков, закопченый светильник на потолке, обугленные кнопки, лужа на темно—зеленом полу. А все равно…  Кажется, что в кабине лифта пахнет духами Аллы Борисовны. Книгами из ее дома. Черным чаем, который в ее семье все пьют почему—то без сахара. И Ритка теперь тоже. Сперва было горько и невкусно. А потом привыкла. Это правильный чай.  Крепкий, какой—то декадентский.

«Небо цвета заварки. Октябрь. Почти снегопад.»

До последнего этажа — совсем немного.

До самого главного в Риткиной неделе.

Пара секунд и пара этажей. Пальцы от волнения очень скользкие. Пакет из ладони почти выпадает. Внутри — два тома из библиотеки детской мировой литературы, номер «Юности» с куском взрослого романа «Московская сага», кассета с Окуджавой, статьи из «Работницы» и «Комсомольской правды», со стихами Вики Ивченко и Вики Ветровой, их Алла Борисовна специально для Ритки вырезала.

Ритка почти не дышит. Не знает, что в лифте пахнет мочой и паленой пластмассой. Пальцы холодные — как в библиотеке, когда ждешь из хранилища книгу, не зная, есть она там или нету.

Лифт идет вверх, голоса с гитарой исчезают.

 

6.

У Аллы Борисовны дверь коричневая, как обложка толстой тетради. И такая же пухлая. Дверь не всегда закрыта, но Ритка обязательно нажимает на звонок — трижды. Это как перед началом спектакля.

— Проходи скорее! Господи, холодная какая!

Алла Борисовна почти всегда открывает дверь сама, и сразу ведет Ритку на кухню, в кресло—качалку у окна. В качалке обычно лежит кот. У Аллы Борисовны их трое — один кот черный и гордый, а двое рыжих — ласковые. Ритка рыжих котов путает и поэтому никогда не называет по имени. Поэтому непонятно: в качалке кот один и тот же или они меняют друг друга, лежат там в две смены, как папа в такси в две смены работает.

Ритка всегда садится на краешек качалки, упирается ногой в батарею, чтобы не выпасть.

Сейчас Алла Борисовна поставит чайник. Сядет напротив, положит подбородок на поднятые сплетенные руки. Она и на уроках так иногда руки складывает — во время длинных Риткиных ответов.

Ритка молчит, ждет.

Сейчас Алла Борисовна скажет «Ну, что у тебя хорошего»?

А потом Ритка ответит ей какую—нибудь длинной красивой фразой, которую придумала заранее. Или сразу начнет со стихов. Кот потом заурчит под боком.

«Мой октябрь — прогорклый, холодный, туманно—больной… Алла Борисовна, у вас кот как у Цветаевой, сибирский, наверное! Как вы считаете, а Аксенов — гениальный?»

Ритка молчит. Смотрит  на линолеум, рыжий с коричневыми прожилками. Не то как древесная кора, не то как треснувшая земля. У них дома линолеум точно такой же. Ритка раньше не замечала. Теперь будет знать. Смотреть дома в пол и думать: а я не у вас, я у Аллы Борисовны.

— Как дома дела, Риточка?

На полу, у лапы кресла—качалки, стоит принесенный Риткой полиэтиленовый пакет. Там на боку эмблема того ООО, в которое мама сдала их ваучеры. Внутри книжки, журнал, газетные вырезки… И ни одной Риткиной тетрадки — ни со стихами, ни по физике, где на обороте тоже черновики стихов!

— Я…

Надо сказать глупое, почти школьное «Я тетрадку забыла. Я наизусть не помню». А вслух получается:

— Алла Борисовна, меня никто не любит. Только вы.

И надо, обязательно надо услышать в ответ: это неправда, ты хорошая, ты замечательная… У тебя такие прекрасные стихи. Я обязательно отправлю их в «Вечернюю Москву» и в «Пионерскую правду». Ритке очень нужны такие слова.

Алла Борисовна молча разливает чай по большим белым кружкам. В чайной крепкой глубине сразу отражается желтый абажур — лимоном и луной.

— Рита. Мы верим только в то, во что хотим верить. Понимаешь?

Ритка быстро припадает губами к кружке — так, чтобы обжечься до слез. Чтобы плакать не от обиды, а от чая — слишком горького, слишком взрослого.

— Хочешь меда? — быстрым шепотом спрашивает Алла Борисовна.

И вылезает из—за стола, подходит к шкафу—колонке, вынимает маленькую банку в золотистых, будто восковых подтеках.

У Аллы Борисовны мед — настоящий. А еще она носит дома не байковый халат, а брюки и рубашку. А еще у нее на кухне нет телевизора. Его немного слышно за стеной, из той комнаты, где живут ее «старики». Даже можно разобрать знакомый голос телеведущего ленинградского канала.  А еще слышно, как стучит печатная машинка из дальней комнаты. И магнитофон там играет, что—то на английском, веселое.

А на кухне тихо, за окнами синий октябрь. Ритке кажется: если она обернется, то увидит первую в этом году снежинку.

— Октябрь уже заканчивается, а снег ни разу не падал. Это не так уж важно, снег. Подумаешь! Он каждый год все равно идет, рано или поздно. Зачем его так уж сильно ждать, я не понимаю, Ал Борисна?

Ритка говорит про снег так, будто именно про него пришла поговорить. Алла Борисовна кивает, слушает. Мешает ложечкой свой несладкий чай. Ей без ложечки пить невкусно, она сама призналась.

— А может, Ал Борисна, люди просто боятся конца света, поэтому, если снега не было, им в древности казалось, что это небо испортилось, что это на них бог сердится, да? Но ведь бог — он же не родитель, он, наверное, лучше…

Ритка говорит, говорит. Выпивает свою кружку — непонятно, когда та успела остыть. На дне  желтый мед. Будто свет лампы.

«Мы верим только в то, во что хотим верить».

 

Иногда Ритка верит, что в анкете Толька Бернштейн написал про нее. Иногда в то, что вырастет и станет Поэтом. А вот в то, что папа вернется к маме, Ритка не поверит больше никогда — папа потом всегда уходит обратно. И тут ничего не изменишь. Вот если бы от Ритки зависело — захоти она, чтобы родители помирились, и они помирятся — она бы точно верила. А сейчас смысла нет…

 

— Алла Борисовна, вы заметили, что сегодня небо такое, снегом будто беременное? Как вы думаете, это хорошее сравнение?

Алла Борисовна держит подбородок на сомкнутых пальцах. Улыбается не губами, а глазами.

Кажется, Ритка сейчас вспомнит свои стихи. Те самые, которых на самом деле не было в тетради. Вообще нигде не было. Но будут.

На стене переливчато свистит трубка телефона—«галоши». Не мешает, наоборот. Словно подсказывает что—то. И сразу оживает второй телефоный аппарат, у «стариков», обычный дисковый, похожий на сундучок. У Ритки дома такой же, с тем же звоном…

Ритка вздрагивает. Вдруг это уже ее мама? Скажет, что «засиделась», что «пора и совесть знать».

Все строчки внутри Ритки тоже вздрагивают. Рассыпаются. Ленинградский канал за стеной становится тише.

— Алечка! Аля, это тебя! — в стенку стучит папа Аллы Борисовны. Кажется, это с ним Ритка разговаривала сегодня днем.

«Алечка!». Не её. Можно еще сидеть. Ритка только сейчас понимает — за ее спиной нет рыжего кота. Он спрыгнул и ушел куда—то. Кажется, Алла Борисовна вставала, открывала коту дверь с кухни. Ритка понимает, что у нее ноги затекли и что в туалет надо. И что сейчас — будто антракт в театре.

— Алло! Да, я. Очень рада. Что у вас хорошего?

Ритка уходит в туалет, на обратном пути замирает в коридоре. Алла Борисовна еще говорит по телефону — ее видно сквозь стеклянную дверь. Алла Борисовна красивая, как на иллюстрации. Дверь в комнату «стариков» приоткрыта, там синева телевизора, желтый цветок торшера. У Аллы Борисовны везде торшеры, в каждой комнате.

По коридору идет дочка Аллы Борисовны. Ее зовут то Маня, то Маруся, она взрослая и очень толстая. Не беременная, а просто большая, как фрекен Бок. Маня—Маруся — студентка. И ее муж Юра — тоже студент. Он высокий, худой, усатый и очкастый, как Джон Леннон. Наверное, Ритка его так сравнивает, потому что из их комнаты часто Битлз слышно. Сейчас тоже.

— Привет! Ты за книжками? — Маня—Маруся быстро треплет Ритку по голове.

Не обидно и не противно. А будто ветром волосы отбросило. Маня—Маруся — очень легкая толстуха, как воздушный шарик. Но про такое сравнение Ритка вслух не скажет. Потом, у себя в дневнике запишет.

— Бери, какие хочешь,  — советует Маня—Маруся.

У неё в руках две пустые кружки, такие же, как та, из которой пьет Ритка. Маруся уходит в кухню и спрашивает весело, празднично:

— Мам, у нас чего пожевать есть? Юрка съел весь мой бутерброд…

Наверное, Алла Борисовна объясняет жестами — потому что Маня—Маруся сразу скрипит шкафом, чем—то звякает и даже, кажется, что—то бьет. Но не нее не кричат, не ругаются, что она растяпа и что мешает говорить.

Ритка выдыхает с облегчением — будто это она разбила и ее не стали ругать — и смотрит по стенам.

 

В коридоре полки с книгами, от пола до потолка, пять рядов по семь полок, все — под завязку, вперемешку. Тома собраний сочинений распиханы по разным полкам, их будто расселили в разные дома. Кроме книг там еще фотокарточки, флакончики духов, шкатулки, маленькие фигурки из дерева и фарфора, елочные шарики без «ушек» и нитяных петелек, разные самоделки (наверное еще Мань—Марусины, с уроков труда). Там в одном месте лежит шоколадная конфета без обертки. Ритка ее видела на этой полке, когда еще в пятом классе училась и первый раз к Алле Борисовне в гости пришла. Конфета так до сих пор и лежит на своем месте, у третьего тома Достоевского, уже вся пыльная давно. Непонятно, почему ее не съели.

Может, она для домового? Ритка стесняется спрашивать.

— Вот эту возьми… — по коридору возвращается Маня—Маруся, держит в огромных руках кружки с чаем, из нагрудного кармана ее рубашки торчит ломоть белого хлеба.

— Какую «эту»? Вот эту? — Ритка вглядывается в полки.

— Да не эту, а ту. Юр! Юрка! Чай забери у меня!

Машинка за стеной перестает стучать. Очкастый усатый Юра замирает у полок. Спрашивает Ритку строго:

— Ты Толкина читала?

— Не знаю, — неуверенно говорит Ритка. Она точно читала Томина, а кто такой Толкин — не знает.

— Если бы читала — ты бы запомнила, — решает за нее Маня—Маруся.

Юра вытаскивает книгу с синеватым рисунком на обложке. Рисунок малышовый, как из журнала «Мурзилка».  Оказывается, не Толкин, а Толкиен, и не русский, а англичанин. Это что, сказка?

— Это читать надо, — еще строже говорит Юра.

Маня—Маруся отгрызает половину хлебного ломтя, смеется с набитым ртом:

— Толканулся сам — толкани другого.

Ритка не понимает. Ждет, когда Маня и Юра уйдут в свою комнату, прикрывает «Хоббита» Буниным, «Окаянными днями». Книги на этих полках иногда переезжают с места на место, брать по порядку не получается. Но вон сбоку стоят два томика «Школьные годы», белый и синий, это — точно Ритке можно. А еще, наверное, Алла Борисовна какую—нибудь книжку сама ей выберет.

Ритка прислушивается: на кухне тихо, телефонный разговор кончился. Можно возвращаться.

Алла Борисовна сидит за столом и обводит на листочке непонятные цифры. Листочек — половинка тетрадного, как для словарного диктанта. Цифры со знаком «доллара» и буквами «у.е.». В них теперь бывают цены и зарплаты. Листочки с такими цифрами были у мамы, когда она челночила. Неужели Алла Борисовна тоже пойдет работать на рынок?

Ритка не знает, как спросить.

«Мы верим только в то, во что хотим верить».

Алла Борисовна — не рыночная. Это Ритка знает абсолютно точно.

— Тебе от Толика привет, — вдруг говорит Алла Борисовна.

Ритка не понимает. От Бернштейна?

— Звонила его мама. У них все хорошо.

Оказывается, Ритка первый раз в жизни слышала заграничный телефонный разговор. Вот прямо сейчас. Из Израиля. Надо будет в школе похвастаться.

— А как у него дела? А как…

— Аллочка! — на кухню заглядывает мама Аллы Борисовны. Вот она — правда в халате и тапках, как обычная женщина. — Аллочка, ты еще не надумала? Алла, это большие деньги!

Алла Борисовна вдруг смущается. Ритка вдруг понимает: тут стены такие же тонкие, как у них дома. И тоже, наверное, через кухонную розетку все слышно. А телефонов — два, можно просто снять параллельную трубку, а потом не положить.

— Аллочка, ты подумай!

— Мам, ну кто посреди учебного года работу меняет?

Ритке неловко. Ей всегда казалось, что у Аллы Борисовны дома никто никогда ни с кем не ругается. Что тут вообще как в хорошей книжке.

У Ритки в руках восемь книг. И какая—нибудь из них скоро точно выскользнет.

— Рита, хочешь еще чаю?

В кресле—качалке теперь лежат сразу два рыжих кота. Оба закрывают розовые носы лапками.

Сколько Ритка уже в гостях? Час? Два?

Она не успевает подсчитать. Снова телефон. Вот теперь — точно Риткина мама.

— Ты у Аллы Борисовны уже, наверное, в печенках сидишь, а она приличный человек, сама тебя выставить не может!

— Мам?

— Быстро домой. Увидишь Вадима, скажи, чтобы тоже шел! — мама не то кричит, не то плачет. Или у нее горло болит.

Вдруг мама из—за папы заболела?

Ритка сейчас может жалеть маму. Силы появились. А еще очень хочется есть, не чая с медом, а, например, макарон с тушенкой. Но просить у Аллы Борисовны неудобно.

Зато у Ритки теперь восемь книг и два номера «Юности». Можно будет возвращать обратно прямо в школе. И стихи тоже можно в школе показать. Ритка просто вложит листок со стихами в домашку по литературе. Ритка, правда, не помнит, что они там сейчас проходят. Тургенева, что ли? Или «Капитанскую дочку?».

— Алла Борисовна, меня мама домой зовет. Извините. Как вы думаете, а мне уже можно читать Достоевского?

— Не уверена.

— Да его вообще нельзя в школе читать, Достоевского твоего, — вдруг говорит мама Аллы Борисовны.

Она остается в кухне, а Ритка и Алла Борисовна выходят в коридор. Ритка шнурует кроссовки.

— Рита, уже темно. Ты одна дойдешь нормально?

— Меня брат внизу ждет…

— Это хорошо. Там внизу наши охламоны с гитарой… Это он с ними, что ли?

Ритка молчит. Алла Борисовна понимает неправильно.

— Рита, моя мама — математик, человек прямолинейный. И на счет Достоевского она, конечно…

— А вам какую другую работу предлагали?

Это не Риткино дело. Но ни у кого другого Ритка такое не спросит.

— На рынке? —  спрашивает Ритка, наматывая шарф.

Алла Борисовна мотает головой, молча провожает Ритку до лифта, сама нажимает на рыжую кнопку вызова и тихо говорит:

— В частной школе. Русский, литературу и этикет.

— И вы уйдете?

— Рита, ну кто уходит посреди учебного года?

«Мы верим только в то, во что хотим верить».

— До понедельника, Алла Борисовна! — Ритка держится за ручку книжного пакета, как за кольцо парашюта.

Створки лифта закрываются, как занавес. Но в кабинке пахнет совсем не как в театре. Даже  духи выветрились.

Лифт идет вниз. С каждой секундой все ближе запах табачного дыма и голос Димкиного друга Макса:

— Короче, пацаны… Сидят в аду однажды Ленин, Сталин и Брежнев…

 

7.

За этот час лампочка в подъезде успела перегореть. Или ее успели выбить. Ритке неважно. Она, как та девочка из анекдота, «нюхает и слышит хорошо», ей в темноте не страшно.

У почтовых ящиков дальними огнями — оранжевые искры сигарет. Такими же искрами — колючий смех. Димкин напряженный голос, осколок неприличного анекдота:

— А папа Вовочки ей и говорит: «Дура! Не берут, а дают, у нас сын растет!»

— Дим, — говорит Ритка в темноту: — Нам домой надо, мама звонила.

В темно звучит чужой смех.

— Детский сад, штаны на лямках!

— Бес, иди домой, «Спокойной ночи» без тебя не начинают.

Слышно, как кто—то плюет на пол. Ритка вздрагивает — она этот звук не любит. Хорошо, что в темноте не видно ее дрожи. И ее книг тоже не видно. «Очкастая — это сестра Беса», «чё всё читаешь, умная, да?», «она в натуре умная». Ритка не любит разговаривать про свои книги.

— Дим?

— Сама иди…

— А папа тебе сказал…

Димка матерится. Не как мама, с лосями, ежами и батонами, а совсем по—взрослому. Как мужики с папиной «деревяшки» или из гаражей.

— Сча, докурю… — одна из оранжевых искр вспыхивает чуть ярче.

Ритка уже ориентируется по голосам и очертаниям фигур: Димка сидит рядом с тем парнем, у которого гитара. А ближе всего к Ритке Сашка Портнов из ее класса, это он сплевывал.

Открывается дверь подъезда, входит какой—то мужик. Всем сразу дует холодом по ногам.

— Хулиганье… расселись тут…

Они отзываются — остро, сигаретными искрами:

— Да ваще!

— Дед, мы не хулиганье, а прямо уголовники.

— Сталина на нас нет.

— Это мы страну развалили…

Вспыхивает зажигалка.  Видно лицо мужика — заострившееся, морщинистое, со стальными зубами, на лоб надвинута старая ушанка.  Ритке страшновато.  Но дядька вглядывается в них рассеянно, говорит нетрезво:

— Антоха? Тошк, ты тут? Мать зовет, с балкона оборалась!

Они ржут, чуть сдвигают плечи. Невидимый Антоха прячется за чужими спинами. Потом, когда мутный дядька уйдет, он двинет домой и там ему, скорее всего, вломят. Димке тоже может влететь, если он не приведет Ритку вовремя. Если что, она так и скажет, что это Вадим, что она сама вовремя вышла. Алла Борисовна подтвердит.

Мужик уходит. Дверь подъезда скрипит. В темноте что—то скребет по полу. Может, целлофан от сигаретной пачки, а может крыса пробежала. Ритка никогда не видела живых крыс. Только дохлых на помойке. Гадость.

А у границы ключ переломлен пополам,

А наш дедушка Ленин совсем  усох… — поет в темноте незнакомый взрослый парень с «высоцким» голосом.

И Ритка замирает вместе со своим книжным пакетом. Будто она вросла в свои кроссовки, по которым, возможно, только что пробежала крыса.

И вся грязь превратилась в голый лед,

И все идет по плану…

Ритка присаживается сбоку на батарею, рядом с Портновым. Сашка тоже поет, он знает слова. Ритка еще нет, но скоро выучит, обязательно. Ритка не поняла, когда одна песня перешла в другую. В еще лучшую.

А мы пойдем с тобою, погуляем по трамвайным рельсам,

Посидим на трубах у начала кольцевой дороги…

Трамвайное кольцо — недалеко, у хлебзавода. Там ходит семнадцатый трамвай, там конечная маршрута «Останкино — Медведково». Там всегда много желто—белых вагонов, живых и ржавых.

Трубы — тут, на Яузе, у метромоста.

А песня — про Ритку, хотя песню поет парень и, кажется, про парня.

Если нам удастся, мы до ночи не вернемся в клетку,

Мы должны уметь за две секунды зарываться в землю.

Ритке страшно и очень легко, наверное, она даже плачет, хорошо, что в темноте не видно и ей самой непонятно, как это объяснить. Но эта песня — как книга, которую написали прямо о тебе.

Если встретят, ты молчи, что мы гуляли по трамвайным рельсам,

Это первый признак преступления и шизофрениии!

Рядом сидит Сашка Портнов, он затягивается, а потом, не глядя, передает сигарету на ощупь в темноту, ей. И Ритка тоже затягивается. Горько, но не страшно. Как будто она умела курить всегда, еще до рождения.

Дым обычный, дешевый — и он тоже как будто часть песни.

Нас убьют за то, что мы гуляли по трамвайным рельсам...

Дверь подъезда опять нараспашку. Там опять тот же мужик — совсем косой:

— Антоха, домой, мать точно убъет!

— Не гулял бы ты, Тоха, по трамвайным рельсам… — хохочет гитарист.

За дядькиной спиной октябрьская темнотища. Но все равно, там светлее, чем в подъезде.

Снег пошел.

 

8.

Они идут домой через пустыри. Слева и справа — высоковольтки. Черные на черном. Стоят как поддельные эйфелевы башни. Сбоку от Димки идет Макс и тоже курит. Димка ему чего—то объясняет вполголоса. Ритка слышит, но не понимает.

— Дим, а это чего сейчас пели? Про рельсы и про план?

— Летов. Дягилева. — сурово говорит Димка. — Чего, не знаешь, что ли?

— Дим, а у нас дома есть?

— У меня есть, — говорит Макс. — Я завтра принесу, хочешь?

Ритка хочет. У Димки есть плеер, а у нее пока нет. Но можно слушать и с магнитофона  в наушниках. У тети Милы двухкассетник есть, можно к ней съездить, переписать.

Ритка кивает, перекладывает из одной руки в другую пакет с книгами.

Жалко, перчаток нет, руки мерзнут. Но если подложить платок, ручки пакета не будут так сильно резать пальцы. Ритку мама научила, когда они откуда—то тащили авоськи Ритка не помнит с чем. Она лезет в карман за платком. Роняет на снег большую металлическую зажигалку — ту самую, с Тулузом Лотреком, тяжеленькую.

На пустыре темно, видно, что на снег что—то выпало, а что — неважно. Ритка быстро подхватила, сунула в карман.

И всё!

Она поедет к тете Миле переписывать Летова и Дягилеву и незаметно сунет зажигалку на место. Ну, куда—нибудь. Например, оставит в ванной, положит в карман теть—Милиного халата.

Ритка не воровка. Она же вернет.

Она сама не знает, почему так получилось. У тети Милы — это почти как взаймы. Вот у Аллы Борисовны, например, Ритка никогда ничего не возьмет без спросу. Там нельзя. А тетя Мила, она же родственница…

Димка, например, ручку тоже не вернул.

— Бес, ну все. Я те завтра с утра позвоню.

— А ты куда? Че, обратно, что ли?

— А фиг ли? У меня бабка еще не спит. Вот через час вырубится, я тогда пойду.

Макс доходит до их подъезда и идет обратно. Шлепает кроссовками по мокрому липкому снегу. Кроссовки тоже мокрые.

 

В квартире пахнет дымом. Не утренним блинным, а тоже сигаретным. У мамы на кухонном столе: телефон, записная книжка, блюдце с парой окурков и бутылка липкого ликера, желтого, как гуашевая краска. Бутылка полупустая и красивая. Ритка видела такую же желтую в ларьке на Полярной. Кажется, что слова «ларек» и «ликер» — однокоренные.

Мама не в халате, как всегда бывает. На ней розово—сиреневая ангорская кофточка и короткая джинсовая юбка, из тех, которые мама привезла из Турции и продать нормально не смогла. В магнитофоне блеет группа «Комбинация».

— Ну чего вы так долго—то? — мама  ходит из кухни в коридор и обратно. На маме сапоги. В руках — шарф.

Мама за ними собиралась? Ритка морщится от чужих запахов. Не понимает.

— Дела были, а чё? — устало говорит Димка.

Мама подходит, принюхивается, тоже морщится.

— А накурился—то где?

— Да нигде. Ты чего? Пацаны курили — я там рядом стоял, — быстро отзывается Димка.

— Рит? Он не врет, нет?

— Нет, конечно. Ты что? Ты еще скажи, что я курила, — совершенно спокойно говорит Ритка.

В подъезде темно было, она реально не видела, курил Димка или нет.

— У Аллы Борисовны весь подъезд прокурен, — добавляет Ритка для верности.

— А потом вы где были? — не очень четко спрашивает мама.

Такое ощущение, что мама вспоминает, что ей надо быть строгой, и тогда говорит жестко. А потом опять улыбается рассеянной, пьяной, очень страшной улыбкой.

— Да там мужик какой—то был чокнутый, мы его обходили, — так же быстро отзывается Ритка. Она смотрит на свой пакет с книгами, ей хочется побыстрее в комнату, в свое кресло у давно сломанного проигрывателя. Читать, сколько влезет, хоть до часа ночи, хоть до двух.

Сегодня — еще суббота, у них с мамой договоренность, по субботам мама не загоняет спать в десять. Счастье еще не кончилось.

А завтра уже воскресенье, тоска. Уроки. Вечером Дисней. Ритка смотрит его просто так, по привычке. Они теперь не маленькие. Димка вместо Диснея иногда специально в подъезд уходит. Чтобы не думали, что он — детский сад, штаны на лямках.

А потом будет понедельник и все опять пойдет по кругу, все по плану, как в той песне. Завтра Макс принесет Ритке кассету Летова. В середине недели заедет папа. В следующую субботу можно будет опять прийти к Алле Борисовне.

Я простая русская девчонка,

За границей сроду не была… — орет Апина на маминой кухне. Кухня теперь — только мамина.

Если бы Ритка была папой, она бы сейчас вошла на кухню и ударила ладонью по магнитофону, по всем кнопкам сразу.

— Так, ребят… Блины на плите, макароны с тушенкой я вам сделала, в холодильнике стоят, сами погреете.

— А ты куда?

— Да так, — мама пожимает плечами раз, другой: —  Думаете, сорок лет — жизни нет? Да черта с два, — мама все пожимает правым плечом и пожимает.

Маму будто заело.

Это истерика такая, понимает вдруг Ритка.

И через секунду мама, как по команде, начинает рыдать — черными, подкрашенными слезами.
Один всхлип, потом другой.

Мама вытирает слезы шарфом.

Потом идет в ванную — прямо в сапогах. Мама долго там плещется. То ли умывается, то ли ее рвет.

Ритка открывает на кухне форточку. Останавливает магнитофон. Выкидывает в мусорку окурки, выливает в раковину ликер. Ставит на плиту сковородку с макаронами.

Димка закрылся в их комнате, скрипит и шуршит. Кажется, отодвигает свой диван, прячет за ним чего—то. У Ритки с Димкой диваны одинаковые и тайники в них тоже одинаковые. Там если прятать — так только от мамы.

Мама в ванной. Димка за стеной. Папы нет. Но можно больше не врать, что он сейчас на дополнительной смене. За стеной тренькает телефонный диск.

— Алло, это ты? — говорит кому—то Димка за стеной. — А это я.

— Дурак! — кричит Ритка в кухонную розетку.

Потом она вытаскивает из Ал—Борисиного пакета «Хоббита». Стоит над плитой, мешает макароны вилкой и пробует прочесть первую страницу.

Книжка какая—то детская. А может Ритке на сегодня было достаточно песни?

— Да вот так, вот так… —говорит кому—то в ванной мама: — Давай, Тома, соберись… Сама себя не полюбишь — никто тебя не полюбит.

А, это мама с зеркалом разговаривает. Интересно, во что хочет верить мама?

Ритка замечает на столе пустую ликерную бутылку.  Выкидывает  и ее в мусорку. И рюмку тоже туда выкидывает. Просто так.

На кухне тюлевая штора не задернута. Виден соседний дом, кусок черного неба с проводами и Риткино отражение — как на смутной фотографии. Кажется, что Ритка проступает сквозь звезды и сквозь соседские огни.

 

Распятое криком окно.
Слипалась гортань занавесок.
Как хочется вечера дно,
Как мертвую ветку, отрезать,
И солнца заплаканный глаз,
И туч сизе—красных овалы.
«Не надо! Не надо сейчас!»,
Над городом небо кричало.

 

 

«Пунктуация — авторская»

 

1.

Блондинка на капоте «мерса»  — это календарь за позапрошлый год. В прошлом году на Димкиной стене висела рыжая байкерша на мотоцикле, в косухе и в красных трусах. В этом году опять блондинка, на парковке, в американской полицейской фуражке и с двумя стволами. Но Ритка ее почти не видит. Между ней и Димкой наконец—то стоит шкаф. Даже два. Куски «стенки».

С Риткиной половины комнаты сперва идет шершавая фанерная спинка, а потом секция с полками. С Димкиной стороны сперва дверцы, а потом шкафная изнанка. Там тоже наклеены блондинки и рыжие, а еще висит дартс. Когда Ритка сидит за своим столом, то над ее ухом иногда чпокают стрелочки. Кажется, сейчас шкаф не выдержит, стрелка пробьет фанеру и ряды книг, клюнет Ритку в висок. Вонзится чуть выше дужки очков — пластмассовой, не по размеру.

Ритка до сих пор боится проверять зрение. Носит старые очки, их еще папа купил. Детскую розовую оправу Ритка перекрасила в фиолетовый с блестками. Красила лаком для ногтей, тем идиотским, который подарила на день рождения мама.

«Хватит лахудрой—то ходить, ты же женщина».

Ритка не женщина, ей в тот день пятнадцать исполнилось.

 

Мне пятнадцать. И чего? Все говорят, что это какое—то волшебное время. Вы офигели?

Мне пятнадцать, я никогда не была на море, я ненавижу фразу «у тебя что, эти дни?» и я задолбалась отвечать на вопрос, целовалась я уже с кем—нибудь или нет?

Да. Целовалась. Его зовут Алексей. И он офицер.

А теперь пошли нафиг.

 

И хлопает дверь. Как будто те, кого Ритка послала, реально свинтили. А на самом деле —  Димка вернулся из ванной. Для того, чтобы это узнать, не надо поворачиваться, надевать очки, даже из—под одеяла высовываться и то не надо.

Ритка знает брата наизусть. В нем ничего интересного.

— Бба—лин… — говорит Димка за шкафом. И сразу начинает пыхтеть.

У Димки над диваном, рядом с дурацким календарем, привинчена шведская стенка, а на ней прицепной турник. Димка теперь качается. Дома, на турнике, и еще на Полярку ходит,  в подвал, уже второй месяц.

От Димки все время пахнет потом.

Еще сигаретами, но Ритка сама курит, второй год.

Димка за шкафом сопит так, что кажется: сейчас шкаф зашатается, полки провалятся, книги посыпятся. Книг у Ритки много, они ничего другого и не покупает — только книги. Ну еще сигареты, кассеты и батарейки для плеера. Денег не хватает. Сигарет тоже все время не хватает. Они с Димкой стреляют друг у друга. Иногда в открытую, иногда втихаря.

Ритка надевает очки и халат, выходит в коридор.

На крючках у двери — мамин пуховик и две их косухи. Риткина неправильная, темно—вишневого цвета, девчоночья. Она просила человеческую, черную, как у пацанов. И на размер больше, чтобы грудь не видно. Черта с два. Папа тоже думает, что Ритка — девушка. Что ей надо всего этого…

Ритка обшаривает карманы. Сперва проверяет свои. Две зажигалки и пачка, в которой с вечера оставалось две «верблюдины». Одну скурить до завтрака, вторую по дороге в школу. Опять черта с два! Пусто.

Реально пустая пачка.

— Спасибо, мама…

Больше брать некому. Димка так не сделает, это западло, «последнюю мент не берет». Значит, мама. Видимо, засиделась ночью, а ради одной пачки в ларек идти не хотела. Значит, будет баш на баш.

Ритка лезет в мамин пуховик. Помада, табачные крошки, пачка презервативов, пачка жвачки — мятных «стрелочек». И то, и то нераспечатанное. С мамы станется им так вручить. «Дети, вот вам резинки. Сами разбирайте, кому какие». Юмористка.

В другом мамином кармане — зажигалка, фольга от сигаретной пачки, мятые купюры. «Мальборо» стоит семь тысяч, «Кэмел» пять пятьсот. А бабки у метро торгуют в россыпь, по полтиннику, по сотке за сигарету. Еще всегда настрелять можно, тоже у метро, в том же в переходе.

Но много у мамы лучше не брать. Мама, как правило, помнит, сколько у нее было денег. Ритка забирает три тысячи, прячет в карман халата. Потом идет на кухню, уточнить обстановку.

В пепельнице бычки напиханы так плотно, что она похожа на ежа. В чайной чашке что—то зеленое, типа тархуна. Ритка близоруко принюхивается.

Остатки баночного коктейля, «водка — фейхоа», крепость пять градусов.  Мама себе оставила утренний глоточек «газировочки».

В мусорке видно жестяных три банки. Может, их там и больше, но Ритка в ведре рыться не будет. Банки большие, по ноль пять. В маме полтора литра… И может у неё в комнате еще что—то приныкано, например — «сиська», полторашка очаковского джин—тоника, как у Димки в шкафу. Всю мама вряд ли одолела, она все—таки свою дозу знает.

Но теперь можно смело брать из маминого кармана еще пару тысяч, она не заметит. Главное — не шуметь.

Им в школу надо выйти в восемь пятнадцать. А мама встает к десяти, у неё офис по ту  сторону метро, на первом этаже бывшего ПТУ. Офис, ага. Два кабинета без парт, но со школьными досками. На досках плакаты «Хочешь похудеть? Спроси меня как». Запятая пропущена.

Мама барыжит биодобавками для похудания. Раньше сама ходила по улицам, квартирам и «офисам». Теперь поднялась, сидит в тепле и компостирует людям мозги. А по вечерам сидит там же и квасит. Или дома квасит, под «Санта—Барбару»…

 

«Ритка, ну не могу я столько врать. У меня язык отваливается на трезвую голову».

«Так не ври».

«Так ради вас, идиотов».

Материнская любовь, одна штука. Не взбалтывать и не смешивать, а отойти подальше, пока не рвануло. Мама по трезваку — орет, под градусом — орет, плачет, обнимается и иногда дает деньги. И обязательно просит, чтобы Ритка с ней «посидела». Димку теперь не просит, тот теперь «спортсмен».

Ритка не любит «сидеть» с мамой. Мама будет рассказывать ерунду и жаловаться, потом еще Шуфутинского включит или Аллегрову. Потом, когда Ритка скривится, мама найдет кассету с «поручиком Голицыным», запустит хорошее, ту песню, которую Ритка называет «про Алексея». У мамы свои кассеты, у Ритки свои. Но как—то неловко жить, зная, что под твою песню люди думают всякую фиготень.

«Продолбали страну—то. Продолбали. И тогда, и сейчас. Ритусенька, налей мне еще. И себе тоже. Ты лучше дома пей, у меня на глазах, а в подъезд ходить не надо. Хочешь, давай друзей твоих сюда позовем? Танечку там? А, доча? Посидим, поболтаем, по—женски… Может, тебя Танечка красить научится… научит… краситься… А, доча? И девочек наших ведут в кабинееееет. Ритусь, давай за нас, за женщин»…

Ритка в таких ситуациях молчит, даже не кивает. Про поручика — это история совсем не для мамы.

«Танечка», с которой мама так рвется подружить Ритку, это Танька Богданова, Риткина одноклассница, Димкина девушка. Она похожа на всех блондинок со всех плакатов.

Димка попросил Ритку сегодня вечером домой не приходить. Часов до одиннадцати. Сегодня  в школе дискач, после него у Димки с Танькой будет «все серьезно». Вот Алексей бы никогда…

 

— Чайник поставила? — в кухню вваливается Димка. У него лицо красное, майка потная, а волосы мокрые. А еще от него пеной для бритья пахнет.

— Сигареты есть? — Ритка так и не проверила в Димкиных карманах.

— Последняя, веришь?

Ритка не верит. И ей нечего будет курить по дороге в школу.

— Да ладно… Вадим, у тебя точно есть!

— Если знаешь, где, сама бери…

Ритка знает. На кухне, на антресолях. Там, где стоит коробка с елочными игрушками и раньше хранились папины инструменты. Туда мама закинула случайные папины вещи — те, что остались до сих пор. Ритка ненавидит антресоли. Мама тоже. Именно поэтому у Димки там нычка, в старом дачном умывальнике. Пачка сигарет и две видеокассеты с порнухой. Ничего интересного.

— Там, — Ритка показывает на антресоли.

— Сама доставай.

— Я не могу… — загадочно говорит Ритка и, глядя Димке в глаза, добавляет: —  Мне тянуться больно. У меня живот болит. Я вечером, может, вообще никуда не пойду.

Димка смотрит. Ничего сказать не успевает: слышно, как мама открывает дверь своей комнаты. Значит, сигареты — потом.

Ритка тащит из холодильника сковородку с холодными котлетами, быстро ставит на плиту. Включает на кухне воду, моет две вилки. У них еще есть чистые, это не обязательно. Но надо, чтобы вода шумела. Чтобы не слышать, как мама блюет, чертыхается и охает. Но хоть не плачет. Их мама, даже когда пьяная, теперь не такая несчастная, как пару лет назад.

Пока мама стонет в ванной, Димка успевает подпрыгнуть, уцепиться  пальцами за края антресоли. Подтянуться, вытащить оттуда сигареты. Он принципиально не встает на табурет — типа, он качок, супермен, чемпион по подтягиванию на антресолях.

Сигареты, конечно, дешевые, «Новость». Но зато пачка почти полная.

— У меня есть для тебя две «новости», — говорит Димка, протягивая пачку.

Одну сигарету Ритка сразу прячет за ухо, прижимает дужкой очков. Вторую сует в рот, затягивается.

— С добрым утром, Вадим Александрович.

— И тебя туда же, Маргарита Александровна, — Димка затягивается в ответ.

Димка не любит свое полное имя. Ритка тоже. Димку Борисенкова зовут Бес. Ритка Борисенкова — сестра Беса. И иногда, для своих, Курица.

— Мамочка родная, болит—то как… Окно хоть откройте.

— С добрым утром, мам. Котлету хочешь?

— Сдохнуть я хочу. С добрым утром.

Мама сейчас даже курить не в состоянии. Приехали.

Ритка смотрит на опухшую маму. И сразу поправляет халат (мятые купюры в кармане почти  не шелестят). Ритка сейчас лохматая. И вообще — в байковом халате. Хорошо, что Алексей ее такой никогда не увидит.

— Мам, Ритка вечером на дискотеку пойдет, не бойся, я ее потом провожу.

Ритка смотрит на фильтр «Новости». Потом на маму. Черт с ними всеми. До вечера еще надо дожить и не свихнуться.

 

2.

— Борисенкова, тебе что не понятно? Ты что на меня так смотришь, а?

Ритке непонятно, почему с сентября на месте Аллочки Борисовны, в ее кабинете, теперь работает совсем другой человек. Русичка. Тетка. Училка. Марья — ну вот правда — Ивановна, пенсионерка на выпасе.

— Вы запятую пропустили.

— Я еще писать не закончила.

— А я их всегда сразу ставлю. Это сложносочиненное предложение.

— Да? А какого типа? Если ты такая умная, иди к доске и пиши пример.

«Когда умолкнут все песни, которых я не знаю, в терпком воздухе вскрикнет последний мой, бумажный, пароход».

Ритка пишет второе слово, когда в классе поднимается шорох. Считали цитату, заценили. Не то, чтобы в классе так сильно любили Ритку. Но она своя, а Марь—Иванна — учитель.

— Это что?

— Это Пастернак. Борис Леонидович. Лауреат Нобелевской премии, — Ритка еле сдерживается, чтобы не заржать.

Марья это чувствует. Психует. Ежу понятно — не знает Марья про Илью Кормильцева. Но и про Пастернака она тоже не знает ничего. Не может отличить стилистически.

— Вот здесь запятые зачем? Не нужны они!

— Нужны. «Бумажный» — это обособление. Авторская пунктуация. Розенталь писал, что поэт имеет право на авторскую пунктуацию.

— А я имею право тебя из класса выставить.

Ритка не боится, знает, что ее не выставит никто. Учителя стараются не трогать старшаков, а то от авторитета одни крошки останутся. Если этот авторитет вообще был. Марья Ивановна очень легко закипает. Она старая, она привыкла, что ее все должны бояться. Она им хамить будет, а они ее — бояться. Черта с два.

— Ну выкиньте. А лучше — почитайте Розенталя.

Ритка садится на место. Победила. А руки дрожат и пальцы ледяные. В школе, конечно, дубак, но дело не в нем. Нервы. Хочется спать и курить.

— У тебя сигареты есть? — тихо спрашивает она у соседа по парте.

Ритка сидит с пацаном. В десятом классе все уже раздельно тусят, только если ты не парочка. Влюбленным можно. А так — мужики отдельно, с четвертой парты по шестую, бабы отдельно, с первых парт по третьи. Первая парта у стены — сама по себе. Там Ритка и Найденов. Два очкарика. Найденов еще и глухой на левое ухо. Но в бубен даст.

Ритка сидит на своем втором варианте. Открывает тетрадь по физике. Тут с изнанки — клочки фраз, письма к Алексею. А стихов сейчас нет. Зачем стихи, если их некому показывать?

 

«Пунктуация: авторская

Пунктуация?! Авторская

Пунктуация авторская…

Пунктуация — авторская!!??

 

Что будет дальше?

А Бог его знает.

Кого?

Тебя!

 

Кто тебя обидел?

Весь мир.

 

Алексей, доброе утро! Пишу на уроке, поэтому мыслей нет. Вчера выпал снег, первый раз сразу много, не таял. Утром видела снеговиков. Наверное, днем их будет еще больше. Наверное, сегодня в Москве — день снеговика. Когда идет снег, мне кажется, что это ты на меня смотришь» 

 

3.

Сегодня расписание очень идиотское, в нем почти ничего хорошего нет.  Теперь, когда Аллочка в школе не работает, Ритка больше не радуется русскому и литературе.

После Аллы Борисовны, наверное, любая учительница была бы плохой, но пенсионерка Марья, это вообще. Она старорежимная, советская. Просто делает свое дело, не задумываясь, ей без разницы, что Маяковский, что Достоевский…

Ритка твердо решила: когда по программе будут проходить тот ее текст, она и на литературу забьет с концами.

Потому что это невозможно: ты человека любишь, а тебе про него говорят тухлым голосом тухлые вещи — про гражданскую позицию и про невозможность принять другой режим. Литература — не про позицию. Она про то, о чем иногда нельзя вслух сказать.

Литература — это вообще про ревность. Потому что невозможно представить, что кто—то еще может любить так же сильно, как и ты…

В шестом классе Ритка ржала над девками, которые в песенниках рисовали сердечки вокруг имен «любимых», идиотских актеров с карамельными губами. Сейчас Ритка не лучше них. То есть, конечно, лучше. Ее Алексея вообще не сравнить с вашими гардемаринами. Но все равно. Ритка пишет в тетрадке «Алексей» и чувствует себя дурой. Счастливой дурой.

Такой счастливой, что это счастье надо немедленно куда—то девать. С ним невозможно просто сидеть на уроке, слушать что—то там… про кого—то.

Тем более — расписание совсем дурное. Теперь, когда не получается любить литературу, Ритка любит французский, историю и биологию. С первыми двумя все понятно,  они гуманитарные, Ритка в материале. А биологию она любит просто так. Там преподаватель — мужчина.

Огромный Павел Петрович похож сразу на священника и на баскетболиста. Он молодой, но уже лысый. Лицом как чудище из древнегреческих мифов. Хохочет, будто собака воет. Павла Петровича все зовут Павлик. У него на уроках интересно, даже если про биологию ни черта не понятно.

У Ритки хорошая память, она любой параграф запомнит и перескажет, не особо врубаясь в содержание. Павлик Петрович — не Алексей, но он тоже мужчина и с ним тоже можно разговаривать. И вообще у него кабинет зеленый и солнечный.

У Павлика Петровича иногда с собой хомячки — он их изучает у себя в НИИ. Павлик Петрович после школы едет на свою основную работу, диссертацию писать. Возит туда хомячков в маленьких клетках. Иногда хомячки у Павлика Петровича в портфеле просто шуршат, а иногда он их вытаскивает и ставит на стол, чтобы в классе стало тихо.

Сейчас декабрь. За три с половиной месяца Павел Петрович семь раз приносил в школу хомячков. Ритка девять лет в школе учится, это ее первые школьные хомячки. И, наверное, последние тоже.

Но биологии сегодня не будет, история уже была, французский самым последним уроком, к нему можно, наверное, в школу вернуться.

А впереди физра. И женская раздевалка. Лифчики, колготки, «я сегодня не могу, у меня эти дни». И немного другие, как будто и не школьные, муторные разговоры. Типа тех, что ведет с Риткой мама, когда глушит свою «газировочку». Правда в физкультурной раздевалке можно курить. Но читать там нельзя, лампочка дохлая. А говорить не с кем и не о чем.

В конце русского, перед звонком, Ритка оборачивается на вторую парту, к Богдановой.

— Тань, меня на физре не будет, скажи, чтобы не отмечали…

Танька так и сидит на своем привычном месте, со своей привычной Анькой. У Аньки парня нет, а парень Богдановой — Риткин брат. Богданова называет Ритку «родственница» и за нее вписывается, если сильно надо.

Ритке не сильно надо, но Богданова своя, как и Найденов. Они все — с Галы.

 

Гала — ударение на первый слог. Подъезд дома с галантереей, крайний, тот самый, где жила… живет Аллочка Борисовна. Ритка с августа у нее не была.

Сейчас Ритка не часто ошивается на Гале — не хочет сталкиваться с Аллочкой, не хочет, чтобы та ее жалела, не может простить за уход из их долбанной школы. За то, что обменяла Ритку на своих, богатых лицейских…

Иногда Ритке даже хочется сказать ей это в лицо. И тогда она, наоборот, целый вечер зависает на Гале — с Димкой, Танькой, Анькой. С Сашкой Портновым, с Найденовым и с Максом…

Ритке приятнее говорить не «Гала», а «Галла». Как Вальгалла. Первый этаж заплеванного подъезда. Не ад, скорее так, лимб.

 

— Тань, меня не будет. Скажешь, чтобы не отмечали.

— А чё? — Танька наклоняется вперед, ложится мощной грудью на тетрадь, дышит духами и табаком: — У тебя чего, началось, что ли?

— Кончилось, блин… — Ритка сама не знает, зачем ей надо свинтить из школы. Просто, чтобы быть где угодно, только не здесь. И не хочется говорить Таньке такую правду, и хочется…

— К метро смотаюсь.

— За сигаретами?

— Позвонить… — зачем—то врет Ритка.

— А кому?

Ритка может звонить папе и тете Миле. Это не интересно.

— Мужику своему.

— Какому? У тебя чего, мужик есть?… — Танька верит и не верит, морщит перламутровую помаду на губах и сиреневые тени на веках.

— Димке не говори. Убьет. — Ритка врет как дышит. Быстро и правильно.

— А ты нам расскажешь? — вмешивается соседка Анька. Эта — не верит. Не хочет, чтобы у Ритки кто—то был. У самой Аньки нету. Пусть и у других не будет.

— Фото есть? Покажи.

— Откуда? Мы месяц встречаемся…

Вот сейчас Ритка не врет. Про Алексея она узнала месяц назад, перед ноябрьскими каникулами.

— Девочки! Вторая парта! Первая! — орет Марья Ивановна.

И все ржут: к «девочкам» приписали Риткиного соседа Найденова, который весь урок закрашивает клеточки  на тетрадном листе. Целый лист клеток, бесконечная шахматная доска, можно играть белыми и синими — пока тетрадь и паста не кончатся.

— Девочки! Дневники мне на стол!

Найденов лупит Ритку кулаком в плечо — над ним ржут. Ритка трет плечо и шипит ему, идиоту:

— Успокойся, ты… девочка.

А за ее спиной Анька шепчет Таньке:

— Да врет она все. Откуда у нее мужик? Она же — курица.

До конца русского — две минуты. Четырнадцать закрашенных клеточек.

 

Свобода начинается на  школьном крыльце, первой затяжкой. Ритка выдыхает дым, втягивает ледяной воздух и понимает, что сейчас замерзнет намертво, что вместо косухи надо было надеть этот жуткий, пахнущий рынком малиновый турецкий пуховик. Он сейчас висит дома, в прихожей. Жуткий. Теплый.

Мама уже в «офисе», можно заскочить домой, переодеться, а потом бродить. Или дома остаться и сидеть в той особенной тишине, которая бывает только днем, когда все на работе или в школе, а у тебя — одиночество, ты в пустой квартире — как в книге, которую никто не читает.

Ритка не знает, что выберет. За ее спиной, за забитой фанерой бывшей стеклянной дверью, визжит школьный звонок. Режет воздух, время и свободу. По крыльцу вверх скачут мелкие пацаны в мокрых кроссовках, без курток, прямо в рубашках и свитерах. Курили за углом, у входа в школьный подвал. Наверное, у них сейчас труд будет, из слесарных мастерских удобно выскакивать на улицу, это остальные на переменах ныкаются по туалетам.

Вместе с Риткой на крыльцо выходят малявки—первоклашки, попадают в плотное кольцо бабушек и мам. Когда Ритка была мелкая, встречающих было мало. А теперь безработных больше, а на улице «просто опасно». Вот и пасут первачков пожилые хмурые тетки, привыкшие точать на морозе в очередях и там ругаться.

— Курит!

— Господи, тут дети ходят, совесть есть вообще у тебя?

— Мужичка!

Ритка молча затягивается. От чужого крика, от обиды и дыма у нее болит голова. Хочется расплакаться или наорать в ответ. Ритка поправляет рюкзак, висящий на одном плече (На двух лямках таскают только первачки). В рюкзаке — учебники, зажигалка, кассета Янки Дягилевой и том Булгакова.

Алексей

А—лек—сей

Она идет по школьному двору. Хорошо, что у очков толстые стекла и такая же толстая, криво покрашенная оправа. За ней не видно — плачет Ритка или нет. Ритка идет к метро чужими дворами, медленно. В куртке холодно, но косуха — это броня. Скрипучая кожа, а под ней толстый черный свитер, бывший папин, Димке он мал.

Очень хочется куда—нибудь. Например, на улицу Комминтерна, домой к папе.

В гости к папе.

 

Но папа сейчас работает. У него дома — Юля, папина новая жена. Та самая Юля с «деревяшки», из—за которой ругалась мама. Юлин старший сын — младше Ритки и Димки. Юлин младший сын — это папин сын. Новый.

Можно прийти в гости. Юля классно готовит. Ритка котлеты училась жарить по ее рецепту. Можно просто прийти и поесть. Или попросить, чтобы Юля подстригла, она теперь парикмахер, стрижет на дому. Можно — но нельзя. Это как с Аллой Борисовной, только еще больнее и страшнее. Аллочка Ритке все—таки не родная. А папа — это папа.

«Просто вас теперь не двое, а четверо. Вот и все, ребят».

Просто надо взять и полюбить папиных новых детей. Димка  смог. А у нее не получается. Когда Женька, который папе не родной, заорал «Папа, пошли играть», Ритка зажала уши руками. Думала, что папа обернется, заметит и обнимет.

А папа заорал в ответ:

«Пошли! Ребят, вы с нами?».

И Димка рванул за папой и новым папиным сыном  — на площадку со сломанной горкой. Это было в новом папином дворе. Той осенью, когда папа бросил маму. Маму, не Ритку и не Димку. А все равно.

Если дома совсем плохо, можно пойти в гости на Комминтерна. Но Ритке проще зарулить на Галу. Или брести, как сейчас, к метро. Просто так. Ритке почти некуда ехать.

Можно просто идти, под снегом…

 

Снег сейчас неправильный — мелкий, колючий. Будто его по талонам выдавали, не больше пригоршни на район. Вот эту горсть — на улицу Полярную, эту — на проезд Шокольского, а эту — на Староватутинский. Одну на Енисейскую, одну на Комминтерна. Мелкий злой московский снег. Серый как небо.

Снег должен быть нежным. Крупными хлопьями, чистыми и белыми. Как старинное кружевное платье, как страница книги, как кафель печи—голландки, о которой Ритка только читала… Ритка останавливается, стаскивает черную шапку, натягивает плеер — он тоже греет, даже когда не играет.

На кассете пищит быстрая перемотка, а потом Янка Дягилева говорит те слова, которые Ритка пока еще никому не говорила:

«На тебе сошелся клином белый свет…»

Ритка стоит в чужом дворе, выводит пальцем на крышке плеера невидимые буквы. Одну за другой. А…  Л…  Е…

 

5.

Когда бомбишь,  главное — не отводить глаза. Лучше спрашивать мужиков. Они стесняются.

— У вас ста рублей не найдется? На жетон не хватает

Ритка умеет говорить эту фразу разными голосами. Когда на тебе очки, мужики сразу думают, что ты тихий, милый, комнатный ребенок. Девочка с книжками. Особенно, если еще говорить, как героиня книжек. «Извините, пожалуйста. Я… жетончик… потеряла…»

Сейчас ей действительно нужен жетончик — телефонный, коричневый. Сигареты купила — и все, деньги кончились. А надо тете Миле позвонить, напроситься к ней на работу.

Вот у тети Милы офис — реально офис. И при нем не столовая, а ресторан. Настоящий ресторан.

Ритка в них немножко разбирается, она в двух была: в том, который у тёти Милы на работе, и в том, где были поминки дяди Кости, папиного лучшего друга. Его убили, когда он отказался продавать свой таксопарк. На поминках Ритка первый раз попробовала водку, два глотка. Было очень страшно. Тот ресторан Ритка не любит вспоминать. А теть—Милин любит, там такие запахи и музыка, как будто все время новый год, каждый день.

Работай тетя Мила ближе к Риткиному дому, Ритка бы  к ней в офис чаще моталась. Хоть каждый день. Но каждый не получится.

Иногда тете Миле некогда и она «пообедает попозже». Тогда Ритка, конечно, не едет. А когда «давай, котичек, жду», Ритка быстро сшибает деньги на жетончик. И уже в метро спускается с таким видом, будто входит в ресторан. Дело ведь не только в еде, вкусной и красивой одновременно… А в том, как тетя Мила смотрит на Ритку. На Димку она такими глазами не глядит.

Димка по внешности мамин. Ритка похожа на папу, а папа и тетя Мила — друг на друга. Со стороны можно подумать, что Ритка — теть—Милина дочка. Носы одинаковые, овал лица, брови. И близорукость. Только у тети Милы оправа — тонкая, паутиночная. И стекла хоть и толстые, а дымчатые. Её очки хочется назвать золочено—затуманенным словом «шикарные». Оправа сто двадцать долларов стоит. Нереальные деньги. Ритка не знает, на какую работу надо устроиться, чтобы так получать.

«Учи языки, котичек, они всегда нужны».

Тетя Мила была инженером и папа был инженером. Они в одном институте учились. Тетя Мила теперь в офисе. Папа — делает электропроводку в саунах и на рынке. Дело не только в языках, а в чем—то еще…

Тетя Мила — очень женская женщина. Если Танька Богданова — блондинка с плаката, то тетя Мила — блондинка из «Космополитена».

— У вас жетончика не найдется? Я прошу прощения… Мужчина, у вас не будет ста рублей?

Ритка однажды вляпалась — ее ухватил за рукав поддатый дед, заорал «Воровка!». Начал кричать, что Ритка и вчера «жетончик потеряла», и позавчера. Кстати, неправда. Она не каждый день бомбит и станции чередует — то на «Бабушкинской», то у «Медведково». Хорошо, что она тогда была на пару с Максом, он отбил. Разжал стариковскую лапку, Ритка рванулась. Потом дома терла рукав куртки Димкиной пеной для бритья, рукав был чистый, но казалось, что на нем проступает отпечаток чужой ладони.

Она не воровка. У метро — точно нет. Ей сейчас реально жетон нужен. Если повезет, то два — на телефон и на проезд.

— Алло, добавочный четыреста семнадцать, будьте добры?

В коричневой мембране — бодрая музыка. Как из рекламы. Как из хорошей дорогой жизни.

— Алло?

— Теть Мила, это Рита. Можно, я к тебе приеду?

Ритка замирает. Чует заранее запахи: теть—Милиных духов и ресторана, в котором самое вкусное — это кока—кола и картофельное пюре. Оно белое и нежное, как безе изнутри.

— Нет. Нельзя. И не звони мне больше на работу.

Тетя Мила бросает трубку.

Ритка стоит в грязном шумном переходе.

 

В голове автоматически, как телефонная музыка, включается мамин голос.

«Что? Прокатила тебя Милка? Я говорила — не связывайся… Игрушку она нашла! А ты тоже молодец. Что ты езвонишь, унижаешься? Я вас что, голодом морю? Что ты к ней лезешь?»

Ритка маме не скажет про сегодняшнее.

Такими же словами мама ругалась на них с Димкой — за то, что они в воскресенье к тете Миле в гости поехали. Папа вместе там электричество на лоджию проводит, Димка поехал помогать и учиться. А Ритка просто так. Чтобы как в детстве было — вот, они трое у тети Милы в гостях. Как будто папа — их собственный, как будто они потом вернутся все вместе домой, папа же на машине до подъезда подкинет…

Все так и было бы. Если бы папа не притащил с собой этого своего приемного Женьку. И казалось, что он носится по всей квартире одновременно. Он Ритку дергал, чтобы она с ним играла. А Ритка хотела сидеть и читать, как всегда. Есть что—нибудь вкусное и иногда поднимать голову от страницы, когда тетя Мила на нее слишком сильно смотрит. Тете Миле сорок пять. В таком возрасте детей уже не рожают.

Когда Ритке сразу тепло, спокойно, вкусно и интересно, она мысленно просит: «удочерите меня, пожалуйста».

«Не звони мне больше на работу»

 

— Брат, сотки не найдется? На метро не хватает. Выручи, брат?

Ритка стоит у телефонов—автоматов. На бывшем «ее» месте, возле складного стола с детективами  и бабки, торгующей «Московским комсомольцем», теперь мечется парень в драной куртке. Тоже просит «на метро».

Но ему — точно на выпивку.  Это Ритка знает.

А самого парня — не хочет знать.

Это Вася Дерюгин, «чмошник» и «кастрат» с последней парты, бывший одноклассник. Дерюга бросил школу в позапрошлом году. Просто перестал туда ходить — и всё. В классе стало нормально, пацаны сразу попритихли, больше уже никого не опускали…

А Дерюга, как специально, стал чаще попадаться Ритке на глаза. То на перекрестке с брызгалкой и губкой — это он пытался машины мыть, то на рынке у ларька, принимающего стеклотару, а в последнее время возле метро, у грузовиков, с которых торгуют овощами, молоком, хлебом…То ли Дерюгин их разгружать пытался, то ли продукты тырил. А может — просто ошивался вместе с бомжами. Может, он сам уже стал бомжом…

И вот теперь он клянчит деньги. Точно так же.

А увидев пассажира с пивом, включает другую просьбу:

— Бутылочку не выбрасывайте, пожалуйста? Не выбрасывайте бутылочку…

Дерюгу посылают, он отмахивается, идет обратно, бухтит:

— На жетончик, дайте на жетончик.

Из прорех Васиной куртки торчит желтая ватная подкладка. Кажется, что это требуха.

Ботинки у Васи дырявые, левый — с продранным носом. Когда Вася Дерюгин учился во втором классе, то ходил в школу в драных тапках. Ритка запомнила.

Учительница читала рассказ про концлагерь, Ритка тянула руку, Вася Дерюгин заметил и сказал гнусавым шепотом: «А Борисенковой надо выйти!». Спас.

— На жетончик не хватает… Женщина, девушка… помогите, пожалуйста… Не хватает мне вот на метро.

Ритке хватает. У нее в кармане — сотенная бумажка, сдача от телефонного жетончика. На сигареты поштучно. Но Ритка зачем—то вытаскивает голубенькую купюру и подходит к Дерюхину. И протягивает ему эту сотку, держит ее кончиками пальцев, как засопливенный платок.

И смотрит на Васину ладонь — грязную, очень взрослую… В глаза Дерюгину смотреть невозможно. От него пахнет помойкой — сильнее, чем раньше. Помойкой, табаком и «газировочкой».  Маминым коктейльчиком «водка — фейхоа».

— На жетончик?

— Возьми… те…

— Девушка, спасибо, спасибо огромное. Брат! На жетон соточки не хватает, помоги…

Дерюгин прячет купюру и сразу  поворачивается к Ритке спиной. На его затылке сквозь спутанные волосы проглядывает розово—желтая шишка. Похоже на яйцо в гнезде. Ритке кажется, что из этой шишки сейчас вылупится кто—то ядовитый. И тоже вонючий.

«Никогда в жизни не буду больше бомбить в переходе».

Ритка поднимается по ступеням, навстречу снегу и свету. Надо куда—то идти и что—то делать.

И никогда, тоже больше никогда, не звонить тете Миле.

«Я вам не игрушка. Сами будете просить — а я не позвоню».

Ритка надевает наушники, а в них — глухая тишина. Забыла отключить плеер, когда кассета перемоталась.

Значит, надо просто идти и ни о чем не думать. Сейчас у Ритки нет сил даже на Алексея.

«Вот сами будете просить — а я не позвоню и не приеду. Тетя Мила, ну что я сделала не так? А может — не я? Может, вы зря на меня катите? Как в тот раз?»

 

6.

Обида на тетю Милу разбухает в горле. Ни сглотнуть, ни выплюнуть. Ритка дышит в шарф, к нему примерзают встречные снежинки.

На двери подъезда ярко—розовое объявление про биодобавки. У них дома весной стоял мешок с такими объявлениями, они с Димкой раскидывали по почтовым ящикам, помогали маме. Сейчас это чужая работа. Объявление такого дурацкого цвета, что его хочется сорвать и скомкать, кинуть на обледенелое крыльцо. Ритка торопится открыть дверь. Шагает по лестнице, дышит в шарф — мало ли, что тут за лужа у лифта.

Пальцы у Ритки холодные. А ключи в кармане рюкзака еще холодней. Один замок поворачивается, а во втором изнутри торчит ключ. Мама дома. Кранты.

Мама стоит в коридоре и смотрит на Ритку напряженно. Так, будто это мама на чем—то запалилась.

Ритка сейчас прогуливает уроки. А мама что? Работу прогуливает? Или, может, маму оттуда выгнали за пьянство?

Но мама спрашивает первая:

— Рит… Ты чего?

Про тетю Милу говорить нельзя. Будет лишний козырь для мамы.

Ритка пожимает плечами.

— Рит? Ты чего не в школе?

Маме без разницы, обидел кто—то Ритку или нет. Она боится, что Ритка заметит отпечатки чужих мужских ботинок. Их можно разглядеть даже сквозь очень толстые очки.

— У нас физра, а я учебник забыла. Сейчас заберу и пойду…

Ритка входит в их с Димкой комнату, не раздеваясь.

Мама стоит в коридоре, загораживает дверь к себе. Ритка не знает, есть там кто—то или просто кровать разворошенная? Она открывает шкаф. Не со своей стороны, а с Димкиной.

На дне шкафа кучей — рубашки, майки, носки и треники. В углу полторашка джин—тоника, распечатанная. Стопкой — видеокассеты. «Терминатор», «Кошмар на улице Вязов», «Ужастики — 3», «Д.О.» («Дикая орхидея», что ли?). И почему—то «Чип и Дейл».

Господи! Димка, суровый прокуренный Бес, прячет дома в шкафу кассету с мультами о бурундуках. Собственное детство прячет, прикрыв его футболкой с «Металликой».

Ритка поднимает с пола одинокую стрелочку, кидает в дартс — почти в серединку.

— Рит! Рита!

Надо взять любой учебник и вернуться.

Мама стоит в коридоре с чем—то, завернутым в мутный, плохо гнущийся пакет. Такие бывают на вещевых рынках.

В мамином пакете лежит розовая тряпка. Она того же лютого цвета, как объявление о биодобавках, как коробка с куклой Барби, которую Ритка прячет в нижнем ящике письменного стола.

— Вечером в школу пойдешь, хоть оденься нормально, — говорит мама. — Хорошее платьице. Скажешь, что из Лужников.

За маминой спиной открытая дверь. В маминой комнате никого нет. На подлокотнике маминого дивана тарелка с котлетой. Мама пришла домой пообедать.

От мамы пахнет кислятиной. Ритка не знает, мама сейчас трезвая или нет? Почему она вдруг такая добрая?

— Хорошо, — врет Ритка, забирая пакет с «платьицем».

Сквозь полиэтилен чувствуется запах средства от моли, того, которым пахнет любой вещевой рынок, любой торговец. И когда мама работала нянькой у «челноков», она тоже так пахла. Может, «платьице» еще с тех времен, может, мама его тоже своровала?

— Спасибо.

Ритка точно никогда это не наденет и точно ни на какую дискотеку сегодня вечером не пойдет. Посидит на Гале. В крайнем случае набомбит на жетончик и поедет на метро кататься, до «Бицевского парка» и обратно, в одну сторону — полтора часа.

— «Спасибо», — передразнивает вдруг мама: — «Спасибо». Люблю я тебя, дуру.

Это такая не—мамина фраза, что Ритка не очень понимает, как надо реагировать. Но мама кривится, и видно — выпила уже. И лезет обниматься, привстает на цыпочки.

Ритка машинально сводит руки на маминой спине.

Мама говорит, что она любит Ритку. У Димки в шкафу спрятана кассета с мультиками. Тетя Мила просит ее не беспокоить. Вася Дерюгин… Слишком много всего за один час.

Ритка обнимает маму и покачивается вместе с ней. Как в песне про тонкую рябину, как в детстве.

— Мама, стопанись, пожалуйста. Я боюсь, что ты сопьешься.

— Я? Да никогда… Это же не водка, Ритусик, это ж газировочка…

Мама разрывает объятье, но на крик не срывается: в дверь кто—то трезвонит.

Иеговисты? Нищие? Грабители?

Ритка косится на газовый баллончик и на дезодорант в «брызгалке». Дезодорант жалко, дорогой.

— Кто? — спрашивает мама.

И Ритка знает, что хочет услышать. Папин голос. Чтобы это он позвонил в дверь и сказал, что возвращается к ним всем. И чтобы мама его простила. Два абсолютно невозможных чуда.

— Теть—Тамар, а Димка дома? — спрашивает за дверью Максим.

— В школе Вадим. И нечего тут… — мама кричит на Макса вместо того, чтобы кричать на Ритку. Слишком сильно кричит: — Диму ему! Сам школу бросил, и нашего туда же! Шпана!

Когда—то мама ругалась тем же голосом на папиного друга дядю Костю. Теперь ругает Димкиного лучшего друга. Макс, кстати, школу не бросил — просто ушел после девятого в бывшее ПТУ, в колледж, на автомеханика учиться. У Макса никого, кроме бабки, нет, ему никто не поможет поступить в институт.

— Вот паразит—то…

Макс давно убежал по  лестнице вниз, а его тут все ругают. Мама напяливает сиреневый пушистый капор. Два года назад их носили все, а теперь — только пожилые женщины.

В прихожей пахнет духами, такими же едкими, как средство от моли.

— Вечером поздно буду, может, у Светки заночую, — говорит мама.

Ритке кажется: это она тут взрослая. Она отпускает маму погулять «с подружкой», просит быть поаккуратнее и много не пить.

— А ты в школу чего не идешь? — вспоминает мама.

— Через десять минут… Как раз на перемену, — врет Ритка.

— Куртку надень нормальную. А то носишь полупердончик, отморозишь всё. Платье—то примеришь?

— Примерю, спасибо.

— А то хочешь, давай вместе выйдем… Ты до школы, я к метро…

При слове «метро» Ритка вспоминает Дерюгина и телефон—автомат. Мотает головой, с шарфа летят растаявшие снежинки.

— Сильно не прогуливай, а то опять скажут, что в десятый не возьмут.

— Димку вон взяли.

Мама уходит. Ритка остается. В прихожеймокрые следы от Риткиных сапог, под ними не разглядеть других, чужих. Может их и не было?

Ритка разматывает шарф. Ради одного урока в школу тащиться влом. Но потом Ритка  больше не будет прогуливать. С понедельника завяжет. Мама — может быть — завяжет с алкоголем, а Ритка — железно — с прогулами. А то станет как Дерюгин. Ну к черту.

Ритка бы, может, и сегодня бы вернулась в школу, но…

В шкафу лежит кассета с диснеевскими мультами. Осколок детства. Их надо смотреть, когда дома никого нет. У Димки еще два урока и перемена в серединке — два по сорок и десять минут. Это три с лишним серии Диснея.

Ритке кажется, что она сейчас играет в прятки сама с собой. Быстро разувается, вешает куртку.

Сразу включает телек в маминой комнате и сразу вытаскивает ненужную кассету из видака. Потом возвращается к шкафу. Аккуратно, не оставляя следов, лезет к стопке видеокассет. Запоминает очередность. «Чип и Дейл» —  пятые сверху. Ритка берет кассету, закрывает шкаф, идет в мамину комнату. Садится на корточки перед видаком.

Руки такие мокрые, будто Ритка сейчас что—то украла. А она лишь вынимает кассету из бело—красного картонного футляра.

Кассета идет туго, ей что—то мешает. Ритка встряхивает упаковку. На ковер вылетает черный кирпичик видеокассеты. А вслед за ним — белый почтовый конверт. Мятый, распечатанный. В нем лежат деньги. Доллары.

Наверняка чужие.

Неужели Димка опять?

 

7.

Если бы Ритка была в книге, она бы сейчас с большим удовольствием упала бы в обморок. Но она вместо этого смотрит на ковер. Как на место преступления.

А потом действует так, словно прямо сейчас в квартиру кто—то войдет и ее здесь поймает. Деньги в конверт, конверт — в футляр. Потом в него же вложить кассету, потом все это в шкаф… Третья снизу? Пятая сверху? Где она лежала, эта дрянь?

Ритка зажмуривается, вспоминает… Пятая сверху. И прикрыть футболкой с «Металликой» и трениками. Бардак должен быть точно таким же, как раньше.

Те герои книг, которые не сыграли на этом месте в обморок, еще могут завалиться спать. Провалиться в сон без сновидений, желательно — на несколько дней, да так, чтобы вся эта бодяга обернулась высокой температурой, может даже тифом или скарлатиной. А потом можно вынырнуть на поверхность бытия: тут без тебя уже всё разрулили и теперь радуются, что ты жив—здоров.

В реальности Ритка заметает следы чужого преступления.

Я этого не видела.

Меня вообще дома не было.

Придется тащиться в школу в той же самой, промороженной насквозь куртке. На часах — две минуты прошло. Физра до сих пор не кончилась.

Если Димка не заметит, что она рылась в его вещах, можно просто жить дальше. Наверное.

Ритка выметается из квартиры, задевает рюкзаком ручку входной двери, чертыхается и осекается. Показалось: кто—то на лестнице стоит. Свидетель? Кто—то из тех, с кем связался Димка? Уголовник какой—нибудь? Настоящий.

Про это нельзя никому говорить.

Ритка закрывает замки — сперва нижний, потом верхний. Так всегда делает мама. Была бы Ритка маленькой, поверила бы в чудо: если делать что—то, как делает другой человек, в него можно превратиться.

Она сбегает по лестнице, не обращая внимания на подозрительные лужи.

— Рит! Димка дома? — у почтовых ящиков на батарее сидит Макс.

— Нет, конечно, —  притормаживает она

— А ты меня можешь к вам пустить? Мне у него одну вещь забрать надо.

— Нет.

Ритка отвечает, потом догадывается: Макс — подельник Димки. Он пришел забрать конверт с деньгами. С ворованными. Скорее всего — это деньги тети Милы.

— Мне некогда, я опаздываю.

Зря Ритка остановилась.

— Рит, да там на пару минут дело. Я быстро.

Если она сейчас впустит Макса в квартиру, точно станет соучастницей. Укрывательство и перепродажа краденого — это статья.

— Димка вернется, сам тебе откроет…

Сейчас бы соврать что—то быстрое, убедительное.

— Ну Рит…

Сейчас он схватит Ритку за локоть. Она заранее отодвигается.

— Блин, да я не могу, там материн мужик спит…

Ритка второй раз за сегодня прикрывается выдуманной личной жизнью. Макс не сильно верит.

— Он же вроде ушел.

— Иди и позвони. Может, он тебе откроет, — Ритка быстро движется к входной двери. Повезло, Макс ее не схватил.

Он реально встал и пошел по лестнице вверх. Придурок! И Димка тоже придурок. И еще, кажется, преступник. А у мамы точно есть мужик.

 

На улице все тот же мелкий жесткий снег. Сколько Ритка пробыла дома? Десять минут? Как из одной жизни в другую вернулась. На часах уже перемена. Надо быстро в школу, там уныло, но безопасно.

На крыльце опять пасутся мамы и бабушки, теперь уже встречают второклассников. В раздевалке дежурная учительница ловит пацанов—курильщиков в синих «трудовых» халатах. Ритка быстро срывает с крючка свой пакет со сменкой. Косуху она в раздевалке не вешает — «это натуральная кожа, если украдут — вы будете платить?». Сейчас многие так ходят по школе, в верхней одежде. Особено девчонки. На ногах сменные тапки, на плечах — мамина шуба.

В кабинете французского теплынь и безопасность. Француженка — толстая, пожилая, из столовки на четвертый этаж поднимается медленно. Девки шуршат чего—то слишком шустро. А, дискач же сегодня. Девятые, десятые и одиннадцатые. Каждый класс гуляет в своем кабинете.

— Рит, ты сегодня пойдешь? — спрашивает Анька Кузнецова, подружка Таньки.

— Не знаю. Не решила еще.

— А что наденешь?

— Ничего.

— Чего, прям так голая пойдешь?

— Господи, вот дура—то, — Ритка произносит это вслух.

— Зато ты слишком умная. Рита, будь проще. Про—ще! И люди к тебе потянутся.

— «Будь проще» — девиз  амебы, — Ритка не помнит, где услышала эту фразу. Кажется, от Аллочкиного зятя, студента Юры.

— Наша Курица — теперь еще амеба. Все слышали? Все?

— Нет, ну точно дура.

— Бонжур, мез анфан…

— Амеба!

— Аня, сядь. Рита, сними куртку, ты не на вокзале…

— Амеба на вокзале…

Очень хочется снять очки, чтобы никого из них не видеть. А потом еще уши снять. И мозги.

Чтобы не читать какой—то идиотский текст про экономическую географию Франции. Про географическую экономику…  Экономика — это валюта. Например, доллары. Например — в белом конверте, в футляре от видеокассеты. Чужие. Ворованные.

 

В воскресенье они былти у тети Милы дома. С воскресенья Ритка с ней не созванивалась. Сегодня Ритка позвонила, и тетя Мила ее послала. Потому что Ритка — сестра вора. Наверное.

Очень хочется не думать про Димку такие вещи. Но он действительно может взять чужое. И она, Ритка, может. Раньше могла, до Алексея.

Ритка с Димкой  тырили у тети Милы всякую мелочевку. Потом возвращали, подкидывали на то же место, как правило, молча. Зажигалку, импортную монетку, ручку со стриптизершей. Тетя Мила сама им потом это всё отдавала.

«Тетя Мила, я тут брал, вот, возвращаю».

«Да  ладно, оставь себе, дарлинг».

У тети Милы дурные ласковые прозвища менялсь так же часто, как украшения. «Дарлинг», «котичек», «хани», «дорогуша», «зайка»…  Папин приемный Женька, услышав в воскресенье про «котичка», сразу начал кататься по ковру и мяукать так громко, что хотелось его ударить. Не ударила. Но порвала страницу книги. А Димка… Может, у него из—за этого Женьки резьба слетела?

Если у самого Димки спросить, он, наверное, не ответит.

А больше спрашивать не у кого. Мама. Папа. Папина Юля. Тетя Мила. Они все взрослые. И никому из них Ритка теперь не доверяет.

Жалко, что нельзя спросить Алексея.

 

8.

Француженка всегда задерживает их после звонка — она медлительная. Хорошо, что этот урок последний, никто не отрежет у тебя пол—перемены. В коридоре нарастает топот и гогот, понять учительские объяснения сложно. Тем более, дверь приоткрылась, оттуда за их группой подглядывает Димка.

Наконец, после  долгожданного, вымученного «оревуар» Димка вваливается в маленький кабинет. Ритку он в упор не видит, как будто это он тут близорукий. Димка пришел к Богдановой. У них проклятья и поцелуи в одном флаконе, чистая «Санта—Барбара».

— Да ладно тебе, — говорит Димка своей Таньке Богдановой.

— Ничего не ладно, — отвечает она. Подхватывает свою сумку и идет в коридор, походкой манекенщицы.

Димка тормозит. Стоит на месте, смотрит Богдановой вслед. А потом орет на Ритку:

— Блин, ну и чего ты тут расселась? Курица.

Ритка разглядывает Димку как незнакомого человека — бритый затылок, родинка на виске, пальцы в заусенцах, свитер в серый ромбик. Утром Димка был точно такой же. И, наверное, он уже тогда был вором.

Это какое—то странное время. Типа сослагательного. Как будто кто—то уже умер, а ты об этом еще не знаешь.

Димка ушел. Вся французская группа ушла. Даже француженка вылезла из—за стола, запихнула в сумку стопку тетрадей.

— Рита, мне надо закрывать кабинет.

В школе все время надо куда—нибудь идти — на следующий урок, в столовую, на перемену, в туалет, к доске… Домой.

Перемена уже кончилась. В пустом коридоре усталая тишина.

Ритка выходит из класса, пересекает коридор и садится в реакреации на пол, спиной к батарее. В книгах про школьников часто пишут о том, как они сидят на подоконнике, пока идет урок. В их школе подоконники очень узкие, шириной с тетрадь. На них могут сидеть только первоклашки.

Ритка в девятом. Она уже никогда не влезет на подоконник. И ей уже никогда не будет семь.

Только дальше, снежным комом с горы — шестнадцать, семнадцать, двадцать, тридцать, сорок… И, наверное, потом каждый день будет такой, как сегодня, когда одна проблема наматывается на другую и никто, кроме тебя, их решить не может. Потому что это твои проблемы.

— Ты чего тут расселась? Тебе дома места мало?

Когда Ритке будет  шестнадцать, семнадцать, двадцать, тридцать или сорок, на нее точно не будет орать школьная техничка. И сейчас тоже не будет:

— Не смейте на меня кричать.

— Я не кричу. Я с тобой нормально говорю.

— Нет, вы кричите.

— Станет она мне тут…

— Да, стану!

Хочется сказать «Дура старая», но нельзя.  Вдруг Алексей услышит. Ритка поднимается с грязного пола, быстро идет в раздевалку. От ссоры с уборщицей появились силы — злые, яростные. Этого хватит, чтобы вернуться домой.

 

В коридоре на тумбочке до сих пор лежит пакет с розовым «платьицем». Ритка знает, куда его спрятать: на кухонные антресоли, в дачный умывальник, ближе к  папиным вещам. Мама там точно не найдет.

Но платье — это потом. Хочется курить и плакать. И чтобы кто—нибудь сказал «Рита, садись обедать, я все погрела».

В их с Димкой комнату заходить страшно. Даже плакатная блондинка смотрит так, будто сейчас реально выстрелит. Ритка  прикрывает дверь. Идет в мамину комнату. Ложится на диван с того края, где раньше спал папа.

Вытаскивает из школьного рюкзака свою книгу, раскрывает на привычном месте и начинает читать. Не важно, по какому разу.

«Глубокою ночью угольная тьма залегла на террасах лучшего места в мире…»

Пока Ритка в книге, с ней ничего не случится. Можно будет снова прожить ту же историю, зная, чем она кончится, и всякий раз надеясь: вдруг в конце текста обнаружится еще одна, случайно пропущенная, незамеченная страница.

Начинаются сумерки. Ритка, не вставая с дивана, щелкает выключателем торшера. Тот отражается в синеватом стекле гигантской рыбой — золотой, исполняющей все желания.

И Ритка, замерев, вдруг загадывает «Пусть все будет хорошо», сама не понимая, какое «хорошо» ей нужно. Чтобы Димкиной кражи не было? Чтобы тетя Мила их простила? Чтобы мама прекратила пить? Чтобы не было так больно и тяжело? И еще за Васю Дерюгина надо попросить.

«Хочу чуда», — решает Ритка. А потом опять проваливается в текст.

 

Есть люди, которые молятся Богу. Ритка просит защиты у книжного персонажа.

В  квартире так тихо, что похоже на храм.  Такая тишина бывает, когда заканчивается кассета. Когда заканчивается один кусок жизни, а ты не знаешь, что будет в следующем.

Будет все, как в предыдущий раз, или найдется еще одна страница?

Я — кассета.

Я — книга.

Я персонаж.

Я верю только в то, во что хочу верить.

Вот и всё.

Это такое простое знание. Но от него, наконец, можно дышать.

 

Сперва оживает телефон. Курлыкает на кухне, рядом с маминой пепельницей. Ритка всегда подрывалась на звонок. Вдруг это папа?

А сейчас она лежит в тишине, как в теплом пледе, И не шевелится.

Ну папа. И что?

Больше не болит. У папы теперь своя семья. Бывает. Это совсем не страшно.

Ритка не успевает удивиться этой мысли — в двери оживает ключ.

Димка входит в квартиру молча, не с таким грохотом, как всю жизнь. Не швыряет рюкзак и ботинки, куда придется. Разувается медленно и спокойно. Как взрослый.

Ему скоро  семнадцать. А потом будет как надо — двадцать, тридцать, сорок… Он будет Риткиным братом, но отдельно. Тоже со своей семьей.

Ритка поправляет очки, приподнимается на локте, смотрит в прихожую. Будто прощается.

— Ты чего, глухая? Звонят же, — говорит Димка.

— Я сплю, — отвечает Ритка, не раздумывая.

И вдруг изумляется — а вдруг она сейчас и вправду спит? Уж слишком хорошо и спокойно ей стало. В жизни так не бывает.

— Курнула, что ли? — Димка привычно пожимает плечами. Как в жизни.

И потом идет в кухню.

— Алло. Нормально все. Теть Мил, а Ритка спит. Передам. Ну хорошо, ну передам.

Сплю. Точно.

Ритка садится на диване. Ищет в рюкзаке сигареты. Язык чешется, никотина просит. Такое бывает в настоящих снах. Ритка иногда просыпается среди ночи, пару раз быстро затягивается в туалете и потом вырубается обратно.

— Тетя Мила просила передать «извини», — кричит Димка из кухни.

По грохоту слышно — он полез в холодильник и опять уронил на пол крышку от кастрюли. Как в первом классе. Кастрюля, кстати, та самая, желтая, их в наборе четыре было. А суп с фрикадельками.

Сплю.

Не сплю.

Ритка чиркает зажигалкой. Чувствует табак на языке.

Если я не сплю — Димка ничего не крал. Это мне приснилось.

Она держится за сигарету так крепко, будто это ключ от какой—нибудь волшебной двери, от выхода из лабиринта.

И по коридору идет — будто к Минотавру.

— Ты зачем у тети Милы деньги взял?

— Чего?

— Я у тебя нашла. Случайно. В шкафу.

Почему—то сказать это одной фразой не получается. Только вот так, тремя выдохами. А потом губы дрожат и остальные фразы скатываются в какой—то невнятный ком — как жвачка, которую надо быстро дожевать. Про то, что она случайно полезла в шкаф. И что Макс приходил. И что она не выдаст, но это статья. И надо вернуть.

— Ты на свою Таньку их тратить собрался? Ты дебил? — Ритка на середине фразы понимает, что говорит сейчас как мама. Только не это, только не как она….

Стоит на пороге кухни и смотрит на Димку.

Если бы сейчас был сон, от Димки не воняло бы потом на всю квартиру.

— Я не дебил. А ты — курица слепая… Там купюры по баксу. Ты их видела вообще?

— Нет. Я все обратно убрала. Это чье?

— Не бойся, не ворованное. Это Максова стипуха. Он меняет и от бабки прячет, она же всё пропьет…

А. Ну да. Максим живет с бабкой, а она керосинит по—черному — в дрова, в хламину, в полный фарш. По сравнению с Максовой бабкой их мама вообще непьющая. По сравнению с Максовой семьей — у них вообще все зашибись.

— Он к тебе заходил днем… — вспоминает Ритка. — Говорил, чтобы ему забрать что—то надо.

— Это и надо… — Димка смотрит на плиту, на кастрюлю с супом. Она стоит на конфорке  и не закипает, даже не греется. Раньше Димка не грел суп.

— Крышкой накрой.

— Сам знаю.

Димка говорит что—то еще — важное, наверное. Ритка не понимает ни слова. Это как с музыкой, когда вроде слушаешь, а думаешь о своем. О том, что Димка не вор. Она за пол—дня привыкла к этой мысли. А сейчас — будто освободили. И ее, и Димку.

Только не очень понятно, чего тетя Мила на нее сегодня рявкнула.

Ритка узнает об этом года через два, когда тетя Мила выйдет замуж за иностранца, по объявлению.

Вот тогда прямо на свадьбе тетя Мила все объяснит: оказывается, у неё на работе был один чувак, который ей очень нравился. Они  вместе обедали в те дни, когда Ритка не приезжала подкормиться. Все очень просто. Можно было сразу вслух сказать.

Но до этого разговора далеко.

А пока на кухне Димка смотрит то на суп, то на телефонный аппарат. И говорит хмуро:

— Ты сегодня вечером из дома должна свалить, ты помнишь?

Ритка хочет сказать, что да, помнит. И уже знает, куда она денется. Явно не в школу на дискач.

— Дим…

Ну как можно сказать человеку «Ты прости, что я тебя вором считала?». А просто. Выдохнуть и сказать.

— Если бы ты реально что—то спер, я бы тебя никогда не выдала.

Димка отвечает хвостом старого анекдота.

— Джульетта, та же фигня.

Забирает у Ритки из пальцев сигарету и затягивается. Обратно не возвращает. Скотина, а не брат. Как там мама говорит: «Люблю я тебя, дуру?».

— О кей, Вадим Александрыч, заметано: сберкассу будем вместе брать…

Димка смеется. И она смеется.

 

Сегодня вечером Димка станет настоящим мужиком, а завтра вечером они с Риткой будут смотреть «Чипа и Дейла», ту самую кассету. Макс свои  доллары перепрячет и тоже придет к ним, посреди той серии, где гигантских гусениц приняли за инопланетян. Они будут курить, допивать джин—тоник и озвучивать реплики раньше персонажей. И петь заставку!

Через три года Димка женится. Еще через год заберет младенца из роддома. Ритка и родители приедут на выписку, семейство же, традиции, все дела. Димка будет держать кулек с младенцем, Ритке на секунду покажется, что у него в руках гитара. Тем более, Димкина жена — своя, с Галы…  Но это — если пролистнуть несколько глав вперед.

 

— Маргарита Александровна, вы обдолбались. Ну кто в наше время сберкассы грабит? Только банки…

— Только с огурцами…

Димка кивает и тянется к телефонному аппарату. Сейчас утащит его в комнату, закроется и станет вызванивать Таньку.

Но тут в дверь трезвонит Максим. Вваливается и чертыхается — хрипло, как Мышлаевский.

У него вся куртка в снегу и из носа кровь. Макс говорит, что это он поскользнулся и упал. Ритке неважно, Макс врет или правду говорит.

Одежда в снегу. Кровь на снегу. Человек, которому нужна помощь. Все как в книге, только на самом деле. И с ней.

Скоро она скажет Максу «Я тебя люблю». Это будет почти правдой. Частью правды. Ритка любит саму ситуацию, возможность побыть внутри книги. Но до признания — еще почти неделя.

А в тот вечер, пока Максим будет перетирать с Димкой о своем важном, Ритка схватит телефонную трубку.

Наберет нужный номер — наизусть, конечно.

Пальцы у неё мокрые и холодные. Во сне так не бывает.

А голос пропадает — вот это точно как во сне.

— Алла Борисовна, это Рита. Можно я к вам сейчас за книжками зайду?

— Да! Разумеется! Как хорошо, что ты позвонила. Я давно тебя жду.

Это не будет сном.

Ритка вернется — как книга на свою полку.

 

 

ЭПИЛОГ 

 

Маргарита Александровна, как вы написали первую книгу?

Понимаете, есть разница между «написать первую повесть» и «выпустить первую книгу». Повесть я написала, когда училась в одиннадцатом классе. Это был такой лютый сплав из всего, что меня волновало, и всего, что я успела прочесть, с налетом дикой мистики и несчастной любви. Старшеклассницы примерно так всегда и пишут. Через несколько лет я тетрадки с этой повестью нашла и благополучно выкинула в мусор. Легче было выкинуть, чем исправить. Понимаете?

 

…Скорее всего журналистка уберет потом эти «понимаете», они у Ритки во всех текстах есть, в слоновьих дозах. Если бы Ритка давала интервью не устно, а в скайпе, сама бы поправила. А тут можно лишь надеяться на чужое чувство слова. Ее слова, Риткиного.

Такая мысль — как первый глоток кофе. Это не Ритка делает интервью, а с ней. Это ее слова уходят в чужой материал. Ритка сейчас не журналист, а объект материала. Не первый раз, конечно. Но вот дошло. Секундно, до дрожи в пальцах. Так уже было.

«Это правда твои похороны? Глупость. Я приду домой и тебе позвоню: Слушай, Макс, мы тут тебя сегодня похоронили. И ты ответишь: Не дождетесь»…

«Господи, это что, я вот прямо сейчас выхожу замуж?».

«Это реально моя книга? На полке стоит, прямо продается? Настоящая? Двести шестьдесят рублей стоит. С ума сойти».

 

Маргарита Александровна, но как все—таки вы стали писателем?

Это совершенно случайно получилось.  Я в детстве писала стихи, но к концу школы завязала. Закончила факультет иностранных языков, работала  секретаршей. Потом попала в редакцию женского журнала, писала о том, что никогда не было интересно. Однажды у нас перед сдачей номера слетел материал, надо было срочно написать историю о любви. Я села и это сделала, не задумываясь.

Я вообще в самые важные моменты своей жизни стараюсь не задцмываться, верю, что в этот момент придет кто—то главный — бог или черт — возьмет за руку, страшно не будет и все получится. Ну вот, тогда тоже получилось. Я стала писать текстики, выкладывать их у себя в ЖЖ. И когда блоггеры начали издаваться, я тоже издалась, выпустила книжку любовных рассказов. Сейчас, когда мне про нее напоминают, мне хочется удавиться. А тогда я, конечно, гордилась, не могла поверить, что это реально со мной, что вот, я вдруг стала писательницей. Я ведь мечтала быть библиотекарем. Но вот так повернулась судьба, как будто мне черт ворожил….

Вы сейчас упомянули черта… А в одном интервью говорили, что в детстве ваш самый любимый писатель был Булгаков. Это как—то связано с тем, что вас зовут Маргарита?

Знаете, я до такой степени не люблю свое полное  имя, что была готова поменять его, сократить до «Риты». «Маргарита» — оно громкое, грохочущее, как кастаньеты, оно как испанское платье с оборками. Для этого имени надо быть очень красивой женщиной. В крайнем случае просто женственной. А «Рита» нейтральна, как джинсы, понимаете?

 

Журналистка смотрит на Риткины джинсы, на мужские ботинки и на свитер с  мордой волка. У Ритки нет бус, браслетов, серег и колец. Только шагомер на шее.  Журналистка быстро кивает. Скорее всего про кастаньеты она выкинет. У нее объем на три—пять тысяч знаков и она еще не про все основное спросила. Ну да ладно. Главное, что эта фраза существует в природе. Может, в текст уйдет.

 

Меня назвали Маргаритой, потому что моему папе нравилась актриса Маргарита Терехова, Миледи из «Трех мушкетеров». Был в Союзе такой фильм, очень популярный. И вот папа меня так назвал, ему хотелось, чтобы красиво. А моего старшего брата зовут Вадим, но мы его всю жизнь сокращаем Дима. Многие путаются, думают, что он Дмитрий. А он Вадим. Это в память о родственнике по отцовской линии, тот во время войны пропал без вести… Папины родители настояли, чтобы их внука так назвали. Но мама боялась, что судьба повторится. Поэтому она Диму полным именем почти не звала, чтобы не сглазить. 

 

Журналистка кивает, кивает. Наверняка эту реплику тоже всю вырежет. Ну и не важно. Главное, перевести разговор и не рассказать о «Белой гвардии». Говорить про Турбина — нельзя. Про Алексея Турбина — вросло куда—то внутрь сердца и там осталось.

Вместо этого лучше про семью: мама, папа, брат. Как будто родители до сих пор вместе, как будто существует их семья…  Как будто Ритке восемь и она может прижаться к маме.

 

Между выходом вашей первой книги и второй прошло десять лет. Почему?

Потому что я не верила, что это — мое. Ну вот я писала эти любовные рассказики, вела блог, ничего другого написать не могла.

Это был творческий кризис?

Это было ощущение, как будто сперва выросли крылья, а потом выпали. И все, ходи опять по асфальту пешком. И я несколько лет ходила, как—то там жила. А потом подросли племянницы. Так получилось, что у меня брат очень рано женился, сразу после школы, и у него родились две дочки. Тоже погодки, как мы с братом.  Когда одной было шесть, а  другой пять, мне с ними, наконец, стало очень интересно. Можно было вместе играть, придумывать сказки. Я эти сказки стала записывать, и поняла, что вот это — моё. Потом нашлось издательство, которому мои тексты были впору… Вы знаете, если цель любой жизни «найти себя», то в этот момент я себя  нашла. Понимаете?

 

Журналистка снова кивает. Ритка сама так умеет кивать, помнит, как оно работает при сборе материала. Наверняка сейчас будет вопрос из какой—то другой сферы. Про мужа—детей, например.

 

Я дважды была замужем, сейчас у меня гражданский брак. С детьми, к сожалению, не сложилось. Но, например, у Туве Янсон тоже никогда не было детей, это не помешало ей для них писать… Понимаете?

Вы любили книги Янсон в детстве?

Я про муми—троллей прочла, когда уже была студенткой. Жалко, кстати. Думаю, с муми—троллями у меня детство было бы немного другим, более теплым.

После того, как вы  стали известным автором, что изменилось в вашей жизни?

Я бросила курить и помирилась с отцом. Я курила лет с тринадцати, уже начались проблемы с сердцем, но тут, наконец, смогла бросить. Буквально за месяц. И как раз в то же самое время начала снова общаться с папой. Родители развелись, когда я училась в школе. И когда у отца появилась новая семья, а в ней — новые дети, я не смогла это принять. Мне было очень плохо, мне казалось, что отец нас с Димкой бросил. Я не верила, что ему тоже было плохо. Хорошо, что удалось помириться.

А еще был момент абсолютного счастья, когда меня в соцсетях нашел одноклассник Толя. Он эмигрировал из России, когда ему было лет десять. Он сказал, что его дочь читает мою книгу. Я не меняла фамилию, Толик ее помнил, решил узнать, я это или нет. Узнал и очень обрадовался.

Над чем вы сейчас работаете?

Скоро выйдет моя новая сказка, про волшебного зверя, который приходит в семью, которая его выдумала. Ну, там мама, когда была маленькой, этого зверя придумала. И вот она выросла и у нее свои дети, и вот зверь к ней вернулся…

У вас в детстве была такая история про выдуманного зверя?

Нет. У меня детство вообще было не очень сказочным. Наверное, для сказок нужны дедушки и бабушки, а  они жили в других городах. У меня были книги, а вот сказок практически не было.

Вы никогда не хотели написать книгу о собственном детстве?

Я пробовала. Бросала после первой главы, буксовала на середине… Я не знаю, наверное, надо писать не про себя конкретную, а про нас, как поколение. Вы понимаете, я была последней пионеркой. Нас весной девяностого года приняли, торжественно, с барабанами, у памятника Ленину. А осенью это все уже стало не нужным, как талоны за прошлый месяц. В общем, я не знаю, как это написать. Но мне очень хочется рассказать про нас, тех, кто родился в семьдесят девятом, в восьмидесятом. У нас было детство на стыке двух миров. И там было все — и пионерские галстуки, и гуманитарная помощь, и Цой на кассетах, и диснеевские мультики. Мне кажется, ни у какого другого поколения такого детства не было…  Я пробую, перебираю варианты.  Может,  поменяю детали — чтобы в тексте была не наша семья, а другая, с другим количеством детей и набором обстоятельств. Это обычно помогает. Понимаете?

 

Опять это слово. Впрочем, неважно. Они обе устали. Журналистке это всё расшифровывать и сокращать, Ритке — повторять в следующем интервью.

Набор вопросов редко  отличается, можно лишь ответы менять. Они меняются вместе с самой Риткой, Маргаритой — ничего себе! — Александровной.

К отчеству всерьез сложно привыкнуть. И к тому, что в профессии уже есть следующее поколение. Что человек может быть младше тебя на двадцать лет и уже работать. Например, журналистом. И понимать, чего хочет от жизни, и даже рожать детей.

Димка через пару лет вполне может стать дедом. Чисто теоретически. Ритка через пару лет еще сможет стать матерью. Если все—таки захочет.

Однажды говорили с Котом на эту тему. Кот сказал «Ты сама — вечный ребенок. У тебя детства не было, вот ты сейчас догоняешь». Ритка не уверена, что у неё прямо уж совсем не было детства.

 

Они прощаются. Журналистка отключает диктофон в мобильнике. Ритка сидит на своем месте, копается в сумке, ищет телефон — проверить почту, уточнить… У нее за спиной плакат. «Встреча с писателем». Там Риткина фотография, сегодняшняя дата и время встречи — два часа назад.

Ритка первый раз в жизни в этой библиотеке и второй день в этом городе. Вчера приехала на фестиваль, сегодня пообщалась с младшими школьниками, дала интервью. Через час начнется круглый стол. Сперва будут говорить организаторы, потом Ритка. Все привычно, все очень хорошо.

 

В голове сразу мамин голос: «Тебе за это деньги—то платят?»

Не все и не всегда.

«Да, мам, конечно».

Маме не объяснить, почему иногда Ритка занимается любимым делом бесплатно.

Есть вещи, которые мама никогда не поймет. Но есть люди, которые понимают.

 

— Маргарита Александровна, может, чайку? — библиотекарь заглядывает в комнату.

И Ритка сразу улыбается. Она любит библиотекарей больше всех других людей на свете. Даже самых пожилых, строгих и вредных. Даже тех, кто никогда не прочел и не прочтет ни одной ее книги. Впрочем, Риткины книги вообще никому не обязательно читать.

— Чайку? Да, спасибо. Я сейчас подойду.

Ритка набирает: «Кот, я тебя люблю».

Ответ приходит сразу: «Ритка, я тебя тоже».

Комната, где она сейчас сидит, это абонемент младших классов. Цветы на подоконниках, на стенах и на верхушках стеллажей. А на самих стеллажах живут книги. Некоторые — времен Риткиного детства. Прямо старые издания, не репринт.

Ритка берет одно из тех, про которые точно помнит, на какой странице какая иллюстрация. Закрывает глаза и нюхает залистанную бумагу.

— Маргарита Александровна, там чай готов, — библиотекарь стоит в дверях, не уходит. Наверное, это ее абонемент. Библиотекарь — старше Ритки. Хорошо, когда в мире есть люди, которые куда старше тебя, и все еще заняты любимым делом.

— Вы не могли бы меня сфотографировать? Если можно.

— Да, конечно. А давайте вы потом со своей книжкой сниметесь, мы на своей страничке запостим?

— Обязательно.

 

Три одинаковых кадра (для подстраховки, а то вдруг плохо выйдет): Ритка у стеллажа тычется носом в книгу. Странно смотреть на экран. На секунду Ритке показалось: на снимке она будет другой. Не взрослой женщиной, а восьмилетней девочкой. Из того дня, когда она должна была пойти в библиотеку, а вместо этого стояла в очереди у булочной.

— Маргарита Александровна, берите к чаю… Конфеты вот, вафли лимонные…

— Да, спасибо огромное. Замечательный чай.

Ритка отставляет кружку. По пестрому боку мечется зеленый бумажный квадратик, удерживает нитку. Чай горячий. И слишком крепкий.

— Вот вам блюдечко, макалку положить, — говорит библиотекарь.

«Макалка» — это так здесь называют чайный пакетик. Ритка не записывает. Запоминает. Смотрит в телефон. Снимок у стеллажа, со старой книгой. И подпись: «В детстве счастье пахло именно так».

Уже два лайка. Один из Чикаго, от тети Милы. Другой из Хайфы, от Аллочки Борисовны.

Ритка любит, когда они ее лайкают. Когда пишут «Хорошо доехала?», «Тебе идет эта оправа», «Ты не мерзнешь?»

— Все в порядке, Маргарита Александровна?

Оказывается, она сидит с закрытыми глазами и молчит. В коридоре слышны голоса, это в соседней комнате собираются библиотекари. Сейчас надо будет рассказывать, что именно читают нечитающие дети…

Ритка смотрит в окно. За рядом фиалок в горшках, за тюлевой занавеской — снег. В снегу двор.

От библиотечного крыльца по двору идут мужчина и девочка. Заметно, что папа и дочка. У девочки из—под куртки видна школьная юбка, а из—под шапки торчит бант, кружевным розовым пионом. Бант слегка знаком — час назад эта девочка приходила на встречу с Риткой, с писательницей Борисенковой. И вот теперь девочка идет домой. У неё за спиной школьный рюкзак, а в руках мешок для сменки. А папа несет девочкин пакет и в нем — книги. Ритка не знает, какие. Но девочка идет веселая. Значит, книги — хорошие.

Ритка поправляет очки.

— Вам плохо, Маргарита Александровна?

— Наоборот. Я счастлива.

Девочка и папа идут по библиотечной дорожке и крепко держатся за руки.

 

КОНЕЦ

 

Голосования и комментарии

Все финалисты: Короткий список

Комментарии

  1. Georgiy:

    Прочитал историю Риты с огромным удовольствием и в конце понял, что эта история очень похожа на сказку Г.Х. Андерсена «Гадкий утёнок». С большим любопытством читал и параллельно расспрашивал родителей и бабушку о советском прошлом, поразили пустые прилавки,  огромные очереди (бабушка рассказала, чтобы не потеряться в очереди на руке писали порядковый номер – УЖАС!. Как вы все жили в такие времена?), продукты по талонам. Ну и времена sad  Вот и главной героине приходится жить в эти тяжёлые времена. Вообще мне очень жаль её. На долю Риты выпало много испытаний: голодное детство, развод родителей, подростковые проблемы. Но всё же у неё есть человек, который её понимает – это учительница Алла Борисовна. А от окружающего мира Рита ищет спасение в книгах. Мне кажется именно книги и спасли её и помогли стать писательницей, а это даже круче чем просто работать в библиотеке.

    Очень жизнеутверждающая книга.  bravo Если вы думаете, что у вас в жизни всё плохо и сплошная чёрная полоса, то вам стоит прочитать эту книгу. И тогда вы убедитесь, что за чёрной всегда следует белая полоса. И ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО!!!!!!!

    • larisa.romanovska:

      Спасибо вам огромное за отзыв, Георгий! Я тронута. Жалко, правда, что вы не написали, сколько баллов ставите тексту.
      Я правильно понимаю, что вы решили прочесть весь список Книгуру и оставить отзыв каждому автору?
      Если не секрет, сколько вам лет? Вы пишете очень аккуратнои практически без ошибок, и формулируете свои высказывания, как очень вдумчивый читатель. Мне кажется, что вам 13. Я права?

  2. Georgiy:

    Писать без ошибок мне помогает Word. blush Он всё подчёркивает, а я исправляю. Ещё он всё сохраняет, а то я писал первый комментарий, много написал, поймал вдохновение и одно неловкое движение всё испортило. Провод отошёл и ноутбук отключился, ничего не сохранилось. Было обидно. dash Поэтому я теперь всё пишу в Word,  иногда через какое-то время что-то добавляю или убираю, а потом уже отправляю.

    Вы не угадали. Мне почти одиннадцать с половиной. Читать научился в четыре года и с тех пор очень люблю, нет,  просто ОБОЖАЮ читать!!!!  Очень стараюсь читать вдумчиво и понять смысл прочитанного.

    Конечно я хочу прочитать весь список, но не знаю получится или нет. Времени совсем нет, да и одну книгу я всё же начал и отложил (отступил от своего правила). Попробую в самом конце причитать, а пока успокаиваю себя тем, что она не по возрасту.  laugh

    • larisa.romanovska:

      Вы меня поразили, Георгий. Я была уверена, что вы старше. Тем ценнее и интереснее смотреть на ваши рассуждения о текстах. Знаете, некоторые авторы-финалисты тоже пробуют прочесть весь шорт-лист. Но не у всех получается. Я смогла прочесть двенадцать с половиной текстов из четырнадцати (пятнадцатый был моим). Желаю вам удачи и терпения. Читать ваши отзывы очень интересно. Авторы не могут оценивать читателей-рецензентов, но мне бы хотелось поставить вам 10 баллов.
      PS: и спасибо огромное вашему преподавателю, который ведет предмет «Читаем, Думаем, Спорим». Мне в детстве очень не хватало такого в школе. Завидую вам белой завистью!

  3. Dasha_Kovalenko:

    Мне было интересно читать про девочку, которая жила в те времена, когда мои родители были как я. Тогда было все по другому, была трудная жизнь. Я думала про то, что наверно мама с папой в детском возрасте тоже были похожи на Риту и Димку, и Макса, и на других. Мне только не понравилось, что Рита в конце курила — я не люблю когда девочки курят. А так в целом сильный рассказ, цепляет. 10!

    • larisa.romanovska:

      Даша, спасибо ваам огромное за отзыв и за высокие баллы.
      Даша, если не сложно, скажите, сколько вам лет? Мне всегда очень интересно, как на один и тот же текст реагируют люди разного возраста.
      Так получилось, что взрослые читатели у «Курицы» появились еще весной, а подростки с ней знакомятся только сейчас. И это так интересно. Взрослые пишут, что эта история похожа на истории из их детства, а ваши ровесники вспоминают своих родителей.
      Я хотела написать именно об этом. потому что мы всегда немного остаемся детьми, даже когда сильно выросли и у нас уже свои дети. Наше детство остается с нами, пока мы его помним (даже если мы его не очень любим). Моему сыну сейчас исполняется пятнадцать. Но если спросить меня, сколько мне лет, я могу сказать «тридцать восемь», а могу — «пятнадцать».
      Даша, мне тоже не очень нравится, что Ритка курит. Я не переношу табачный дым, мне от него плохо. Но так получилось, что обе девочки, которые были прототипами Ритки, в старших классах курили (и обе бросили, когда выросли). Когда я пишу тексты, я стараюсь не искажать реальные факты. И детей в своей литературной студии учу именно этому — работать с реальностью. Так что, увы, Ритка и Вадим в этой повести курят, а их родители — разводятся. Если бы я написала иначе — это была бы другая героиня из совсем другой истории. И да, я очень рада, что сейчас подростки к сигаретам относятся иначе, что они теперь — не символ взрослой жизни и суровой мужественности…

  4. NinaButakova529:

    Сама повесть очень интересная, удалось передать все нюансы и можно прочувствовать персонажа. Так же было интересно следить все время за ходом событий. Так же переживала за судьбу персонажей. Очень понравилось, было интересно.

    • larisa.romanovska:

      Спасибо, Нина. Я очень рада, что тебе было интересно. Жаль только, что из твоего отзыва не очень понятно: за судьбу кого из персонажей ты переживала? smile

  5. Bass Savva:

    Книга Л.Романовской «Слепая курица» мне понравилась. Там рассказывается, как девочка не из самой благополучной семьи стала писателем.  Мне лично было интересно наблюдать за её жизненным путём. Но конец, на мой взгляд, можно было развернуть шире.

    Кому адресована книга? В основном людям, которые хотят почитать рассказы про обычную жизнь в нашем с вами мире. Также тем, кто просто любит литературу. Ведь в этом рассказе главный персонаж тоже любит книги. Подходит читателям от двенадцати-четырнадцати лет.

    Жанр этой книги, как я уже говорил, рассказ.

    Когда я читал, у меня в голове было несколько книг для сравнения. Но финал произведения оказался неожиданным.

    • larisa.romanovska:

      Спасибо, Савва, мне было очень приятно получить от тебя комментарий. Когда я начала писать этот текст, я не знала, каким будет финал. Точнее — у меня было три версии, и лишь в одной Ритка, повзрослев, начинала писать книги. Я до сих пор не уверена, что это подходящий финал для этого текста. Но вот сейчас, узнав твое мнение, я подумала: может, так и надо было?
      Рада узнать, что эта история может понравиться тем, кто любит книги. Ты, если не ошибаюсь, тоже их очень любишь.
      Мне ужасно интересно, с какими книгами ты хотел сравнить «Слепую курицу». Может, ты еще помнишь об этом?
      Спасибо.

  6. AnnaV:

    Привлекает то, что ты находишь сходство с героем. Книга притягивает внимание, хочется вернуться и дочитать.

    P.S.  Приятно,что автор отвечает на отзывы)

    • larisa.romanovska:

      Спасибо, Анна. Я люблю получать комментарии по тексту. И кажется, ваш — первый, оставленный человеком, который текст еще не дочитал. (в этом сезоне у меня не получается оставлять в комментариях смайлики). А почему не дочитали? Времени не хватает?

  7. Awramenkonastya:

    Здравствуйте дорогая Лариса!Мне было было приятно читать Вашу книгу,она интересная и поучительная.Рита — очень хорошая девочка,но не из самой благополучной семьи.Да уж,ну и времена тогда были ! Мне было искренне жаль Риту.Но почему грустная книга не может быть по настоящему интересной и заинтриговать читателя?Может! Вот и мне было интересно что же в конце произойдёт с Ритой?Превратиться ли она из «гадкого утёнка» в прекрасного лебедя?(высказывание Георгия,я с ним согласна)Дочитав книгу,я поняла,что не нужно замыкаться в себе,а надо наоборот в себя верить и быть сильной, даже если иногда это и не получается…

     

    Кстати,я помню,что в прошлом году мы с Вами общались на книгуру. Помните я Вам рассказывала про девочку Ирину (новенькую в классе)?Так вот, оказалось ,что она замкнулась в себе,поэтому-то часто болеет и редко общается со сверстниками.Но она не любит об этом говорить.Так вот …Я с ней подружилась ,а она в свою очередь не так уже стесняется моих одноклассников и с некоторыми тоже  blum Я очень рада за неё!Спасибо Вам за советы!

    kiss

    С любовью ,Настя smile

    • larisa.romanovska:

      Привет, Настя! Очень рада получить от тебя такое большое письмо-комментарий! Разумеется, я помню и нашу прошлогоднюю переписку, и историю про новенькую из вашего класса, и еще одну девочку из вашей же школы, Ирину Туманову (жаль, что в этом сезоне нет ее отзывов), и вашего замечательного школьного библиотекаря, которая посоветовала тебе и Ирине поиграть в «Книгуру». Рада слышать, что у Ирины-новенькой (наверное, она уже старенькая немного?) все так сложилось. А как твои дела?
      Спасибо за отзыв. Я не знаю, может ли хороший текст быть поучительным, я очень не люблю это слово, мне упорно кажется, что художественная литература не может быть поучительной, назидательной и воспитательной, только честной, например. Но это сугубо мое мнение. Книга просто нас иногда меняет, дает ответы на какие-то вопросы — иногда даже на те, которые мы сами не можем толком сформулировать. Так было со мной, так было с Риткой, которая в чем-то очень сильно похожа на меня.
      Я рада, что тебе было интересно читать этот текст. Я не знаю, проголосовала ли ты за него, жалко будет, если такой комментарий пропадет.
      Опечатки и автозамена на телефоне — это не страшно. smile
      Да, и еще: в прошлом году мы с тобой познакомились в комментариях к моей повести «Сиблинги». Эта повесть не заняла призового места, но месяц назад я подписала контракт с издательством, надеюсь, следющей весной «Сиблинги» станут настоящей книгой (и она будет в два раза больше, чем была в книгуриной версии, потому что я написала продолжение)

      • Awramenkonastya:

        Лариса, здравствуйте!У меня дела хорошо.Я уже в седьмом классе!Всё боялась,что не пойму физику и химию и все мои «5» превратятся в «2» или «3».Но мне совсем не сложно !И теперь это одни из моих любимых предметов.Про Ирину Туманова я ничего не знаю(Я спрошу завтра у Светланы Ивановны(библиотекарь).И кстати,я очень рада,что Вы написали продолжение»Сиблингов»! Обязательно прочитаю.Надеюсь мне оочень понравится!Я в восторге!!!В общем завтра напишу Вам про Ирину,а знаете,я думаю,что она была в 9 классе и ушла из школы.Как спрошу-отпишусь!laugh

        С уважением,Ваша Настя.

        • larisa.romanovska:

          Спасибо, мое солнышко. Пожалуйста, передавай привет Светлане Ивановне. Она замечательный библиотекарь. Рада знать, что у тебя все хорошо. Женя Басова (Илга Понорницкая) только что написала, что нам всем очень повезло с тобой. Это реально здорово, когда читатели приходят в «Книгуру» несколько лет подряд и даже иногда приводят своих друзей и знакомых.
          Знаешь, я почему-то была уверена, что вы с Ириной Т. познакомитесь и начнете теснее общаться после прошлогодней игры в «Книгуру». Но жизнь всегда закручивает сюжеты несколько иначе.
          Кажется, в этом сезоне ты снова решила прочесть весь Короткий список и найти для каждого автора нужные слова. Спасибо огромное.

          • Awramenkonastya:

            Вам спасибо!Я сегодня не пошла в школу,что-то голова разболелась,но когда прийду обязательно передам привет Светлане Ивановне!И спрошу про Ирину.

  8. Awramenkonastya:

    Извините за ошибки,пишу с телефона.Не замечаю ошибок.Кстати:»и с некоторыми тоже подружилась»

//

Комментарии

Нужно войти, чтобы комментировать.