«Шесть баллов по Рихтеру». Екатерина Каретникова

Шесть баллов по Рихтеру 

 

Он знал, что беда случится, как только вслух произнесут его фамилию. Или имя.  

 

Он это знал, был готов и даже не очень сильно волновался. По крайней мере, кулаки не сжал и не вспотел. Только глаза старался раскрыть пошире, чтобы ни одна слезинка даже не думала там появиться. У него очень легко появлялись эти проклятые слезы. Особенно раньше, когда он был маленьким и беспомощным и не верил, что такое может происходить с ним. Он не верил, а оно происходило. Не само по себе, конечно. Все устраивали люди. Те, которые оказывались рядом, и как назло от них было никуда не спрятаться. Он пытался, честно. 

Тогда его привели в детский сад на целый день и оставили там одного. В первый раз. То есть, не одного, это его вряд ли напугало бы, а с почти незнакомой теткой-воспитательницей Снежаной Андреевной и пятнадцатью мальчишками и девчонками. Такими же, как он, и не такими. У них были головы, руки, ноги, глаза, рты — все как у людей, но эти маленькие люди не хотели ни смотреть на Феликса, ни разговаривать с ним. 

— Феликс, — сказала Снежана Андреевна и фыркнула. — Это ж надо было так назвать. 

Фраза соскользнула с губ воспитательницы будто случайно, в никуда, но ее все услышали, не только Феликс. Услышали и начали осторожно хихикать. Сначала стоявшие поближе. Потом остальные. Через пару минут вся группа давилась судорожным смехом.  

Снежана Андреевна заглянула в журнал и снова поморщилась: 

— Брикин. 

Группа взорвалась. Хохотали все. Хохотали до слёз, до икоты. 

— Еще лучше, — то ли этим потным от ржания рожицам, то ли самой себе сказала воспитательница. — Феликс Брикин. Умереть — не встать. Ладно. Ладно, дети. Построились парами! С Брикиным встанет — кто у нас громче всех смеялся? Золотцев? Вот Золотцев и встанет. 

— Ни за что! — заорал лохматый мальчишка в футболке с медведем. — Ни за что я не встану с этим Хелисом. Он это, он анализы, наверное, принимает. Вы что не слышали? Лаборатория Хелис? Ну Снежана Андреевна! 

Феликс закусил губу и вышел из комнаты. 

— Брикин! — окликнула воспитательница. — Брикин, ты куда? 

Но он не обратил внимания, как будто говорили не ему. Он прикрыл дверь и вчесал по длинному коридору туда, откуда лилась темнота. Темноты он не боялся. 

Феликс тряхнул головой, прогоняя мысли о том, совсем давнем знакомстве. Оно закончилось для него двумя годами ада и шрамом на внутренней стороне ладони — от бороздок ключа, который он однажды пытался вырвать у воспитательницы, чтобы уйти. Навсегда уйти из ненавистного места. 

Теперешнее знакомство едва ли обойдется дешевле. Просто он стал старше, и так легко не позволит издеваться над собой. Конечно, вряд ли он с ними справится. Их много, Феликс один. Но они дорого заплатят, если что. Он постарается. Чем дороже, тем лучше. А потом пусть бьют. Не убьют же. Наверное. 

Беда случилась раньше, чем прозвучало его имя. Внезапно, хоть он и ждал ее. Просто Феликс думал, что все начнется иначе. А началось так — на этот раз в его руки попал маленький металлический ключ.  

 

 

Часть первая 

Рихтер и Ангелина 

 

Глава первая 

Первый встречный 

 

— Ничего не будет, — сказала я. — Ничего не будет, если я не увижу его еще месяц. Или полгода. Или год. 

Голос прозвучал странно, как будто и не мой. Тоненький он был, почти звенящий. А я с детства разговаривала басом. Ну ладно, не басом, но не пищала никогда. Только вот сейчас. 

Наверное, потому что все менялось. Менялось с головокружительной скоростью. Каждый час, каждую минуту. 

Я подошла к зеркалу и увидела, что лицо тоже изменилось. Оно стало бледнее, глаза потемнели, губы распухли. А нечего было кусать и думать о чем не надо. 

Но думать, о чем надо, у меня не получалось уже очень давно. Неделю. Или две. Я точно не помнила. 

В последнее время дни слились в сплошную муть и мглу, и я с трудом вспоминала, что случилось вчера, что позавчера, а что в прошлую пятницу. Да это было и не важно, на самом-то деле. 

Я открыла окно, посмотрела на голубей, ковылявших по газону, на соседа с грязно-белой собачкой. Как будто все осталось по-прежнему. 

Все осталось по-прежнему, только мы оказались на разных планетах. Мы — это я и человек, без которого весь мой придуманный мир тускнел и рушился. А может, вовсе и не придуманный, а единственно настоящий. 

Как смешно — Рихтер никогда не верил, что я его люблю. Он находил какие-то логичные объяснения тому, что я делаю. Находил и сам верил в них. Он даже почти придумал меня, но такую, что я сама себя не узнала. Я бы и о том, что придумал, не узнала, если бы он случайно не проболтался. Или не случайно. Может, ему стало интересно, что я скажу. А мне было нечего сказать. Я растерялась так, что забыла обо всем на свете. Забыла обо всем на свете и почти разучилась говорить. 

Но теперь мы оказались на разных планетах. Или на разных материках. Или на противоположных сторонах жизни. Я точно не знала. И не понимала — зачем. Видимо, чтобы жили, как все, а не выдумывали какие-то чудеса. 

Собственно, в последнее время чудес хватало и без нас. Их так густо раскидало вокруг, что от самой обычности почти ничего не осталось. Разве что газон под окном. Разве что сосед с грязно-белым пуделем. 

— Поцелуй меня, — сказала я. — Поцелуй меня, потому что я боюсь. 

Рихтер не ответил. Не ответил и не поцеловал. Он смотрел с фотографии странными, почти незнакомыми глазами, и от этого взгляда мне становилось страшнее и страшнее. В его лице не было ни тени улыбки. В его лице не осталось ни капли света. Ничего в нем не осталось, кроме отчаяния. 

Если бы я просила не фотографию, он бы, конечно, отозвался. Он всегда отвечал на все вопросы. И никогда не делал вид, что не слышит, как я о чем-то прошу. Но сейчас он не мог ни ответить, ни поцеловать — ничего. Только смотреть с фотографии почти незнакомыми глазами, из которых лилось отчаяние. 

 

*** 

— А если я скажу тебе, чего хочу на самом деле? 

Рихтер пожал плечами. У него смеялись глаза, смеялись губы, все лицо смеялось. А я сделала вид, что сейчас обижусь. 

— Ну ладно, не скажу. И ты так никогда и не узнаешь. Вообще, никогда, честно. 

И вот это было уже действительно честно, потому что я точно никогда бы ему не рассказала правду. Я ее и сама боялась. Пусть бы все происходило без слов. И пусть бы напоминало когда-то дувший между соснами морской ветер. Или солнечные лучи, раскалившие влажный песок так, что на него больно было наступать босыми ногами. Или чтобы летело как волна, накрывающая мир от горизонта до горизонта. 

Но так могло быть когда-то, пока он был рядом. 

Может быть, когда-нибудь так и будет. Если мир снова перевернется с головы на ноги. Но чем больше проходило времени, тем меньше я верила в это. 

Опять почему-то захотелось реветь. Я подошла к его фотографии, посмотрела привычно. Он как будто спрашивал. 

— Я не устала, — ответила я. — И у меня полно еще сил. Просто если бы ты мне хоть раз сказал… (тут я поняла, что так говорить нечестно и поправилась) если бы ты мне сейчас сказал, что любишь. Понимаешь? Словами сказал бы, самыми простыми словами, чтобы даже я поняла и не искала никаких подтекстов. Тогда мне было бы легче. Но если нет, ничего, я и так смогу. 

Он смотрел с фотографии — все тот же и совсем чужой. Человек, которого я любила. Человек, рядом с которым мне было плевать на все условности, приличия, возможности и невозможности. Человек, который придумал меня, и человек, которого придумала я. 

— Я пошла, — шепнула я, потому что голос пропал. 

Он не ответил. Я подумала, что забирать фотографию с собой не буду. Пусть она меня ждет здесь. Пусть как будто он меня ждет здесь. 

Я надела плащ, влезла в сапоги и минуты три примерялась перед зеркалом: с зонтиком идти, или так. Зонт-трость мог спасти от собаки. Или от соседа, спившегося до мании преследования. Правда, может, и от мании преследования — точно я бы не сказала. Сейчас ничего нельзя было сказать точно, а особенно о том, нормален человек или уже свихнулся и ловит новую, слышимую только ему одному волну. 

Про себя я тоже этого не знала и могла только надеяться. 

Отбиться от кого-нибудь зонт-трость, может, и помог бы, а вот спастись от дождя — нет. Не те нынче шли дожди, совсем не те. От них не спасали ни зонты, ни плащи, ни склеенные из полиэтилена домики-на-одного, которыми когда-то накрывались на реке местные рыболовы. Впрочем, приезжие накрывались тоже. Это было удобно, дешево и сердито. К тому же полиэтиленовые домики легко помещались в любой рюкзак пешего туриста, а не только в багажник автомобиля. И их не мог промочить насквозь ни один ливень. Тогдашний ливень. 

Теперь все изменилось. Изменилось непонятно и страшно. И клееных домиков-на-одного почти не осталось. Если домик не может спасти, зачем его клеить? 

В общем, зонт я не взяла. Зато капюшон надвинула так, что мир показался далеким и узким, как из щели. 

У первого кордона меня остановили, но я не испугалась. На первом кордоне все было почти как в городе. 

— Вы слышали прогноз? — спросил у меня лейтенант в блестящей черной форме, с противогазом на спине. 

— Слышала, — кивнула я и попыталась спокойно улыбнуться из-под капюшона. 

— Суицидница, что ли? — проворчал он. 

Беззлобно, почти равнодушно. 

— Нет, что вы, — возмутилась я. — Это не мой профиль. 

— Да не останется у тебя с таким прогнозом никакого профиля. Косточек не найдут. 

С этим спорить было трудно. Не найдут, да и искать скорее всего не будут. Это первых искали, лихорадочно и долго. Вторых искали, методично и безнадежно. Третьих тоже еще искали, как-то. А теперь — какой смысл? 

— Обойдется, — сказала я. 

Как будто успокоила. Как будто ему было нужно, чтобы я его успокаивала. 

— Ну, вам жить, — вздохнул он. 

И вернул мне пропуск. 

— Именно, — оптимистично согласилась я. 

На втором кордоне светских бесед уже не вели. Пропуск нужно было засунуть в щель и несколько бесконечных минут топтаться под стеной. Топтаться и ждать: то ли пропустят дальше, то ли вернут назад. Впрочем, рассказывали, что есть и третий вариант — самый поганый. 

Майка с третьего этажа, говорила, что ее Сенечку прихватили на втором кордоне и что-то там заподозрили. Не то в пропуске, не то в лице. Пропуск порезали в лоскуты, лицо — не то чтоб, но неделю он из дома не выходил, даже в капюшоне. 

Я подумала, что если бы на месте Сенечки был тот, из-за кого я плюнула сейчас на все прогнозы, я бы три раза умерла, но один из этих раз был бы от счастья. Потому что Сенечка остался дома, с Майкой. И пропуск себе новый выправил, и лицо пришло в норму. 

Над щелью что-то загудело, мигнула красная лампочка. Сердце дернулось и облилось теплой болью. Красная — «стоп», мы же все это знаем, с самого детства. 

Но пропуск выполз из щели вполне целенький, со свежим штампом. 

Я схватила его, чуть не промахнувшись, потому что руку свело нервной судорогой и пальцы плохо слушались. 

Впереди был третий кордон, а дальше — дальше я не знала. Ни пути, ни прогноза. 

 

*** 

Месяц назад это оказалось странно и больно. Не то, чтоб нестерпимо, но слезы были уже где-то близко. 

А ведь я только проснулась. Только проснулась и уже чувствовала, что мышцы ноют, как будто по ним проехал велосипед. Не слишком тяжелый, но и не игрушечный. В голове было пусто и гулко, в ушах шуршала вата, рот пересох так, что не хотелось открывать. 

— Ничего, — прошептала я себе. 

Рот, кстати, открылся, только губы чуть-чуть занемели. 

Я встала, снова помянула недобрым словом велосипед, которого не было, и поплелась на кухню. 

На кухне ждал чайник. Пластмассовый, серенький, но вполне рабочий. 

Я налила воды до красной черты и, с трудом удерживая новую тяжесть, доползла до подставки с розеткой. Опустила чайник на подставку, нажала на рычажок. Чайник зажег синий глаз и тихонько зашипел. 

Это было хорошо и правильно. Привычно. 

А потом я сделала шаг назад и плюхнулась на табуретку. И вот это уже оказалось плохой идеей. 

Табуретка отшатнулась от меня, как от чумной. Нет, ну просто стояла, наверное, криво, а тут еще я. 

Но я не упала, и она не упала. Мы вписались в нишу около стола и отделались легким испугом. И вот тогда я все-таки села. 

Сидеть было не больнее, чем стоять, хотя казалось бы. 

Больше всего мне не хотелось думать. Ни о чем, кроме чайника, заварки в шкафу и может, пары кусков сахара, если нашлись бы в сахарнице. И все. 

Потому что мысли сразу же возвращались к Рихтеру и к тому, что он знал, как мне будет плохо. Знал, но его это не остановило. 

— Это больно, — сказал он спокойным голосом, — Это больно, но не смертельно. Ты выдержишь. 

Мне уже тогда хотелось заорать, почему он решает за меня, выдержу я или сдохну, и надо мне оно, в принципе, или нет. Но он уже решил, а у меня никогда не хватало храбрости с ним спорить. Правда, раньше он ни разу не делал мне больно. По крайней мере, настолько. 

— Ты потерпишь, — продолжил он. — Это недолго. Надеюсь, что октовакцина тебе не понадобится, но на всякий случай, пусть будет. Чтоб легче было потом. 

— Кому? — не выдержала я. 

— Тебе, — объяснил он тихо. 

— Потом — это когда? 

— Когда меня не будет. 

И вот тут я как будто рухнула с горы в пропасть. 

Так вот он о чем. Так вот, что он решил. Сам. 

Без меня. Как всегда. 

 

*** 

С тех пор прошла почти неделя, и я чувствовала себя нормальным человеком. Ничего не болело. Ну если только сердце, но точно по другой причине. Да и не сердце это было, а скорее — душа. Душно ей было и муторно, вот и пыталась сорваться во все тяжкие. 

И все было бы хорошо, но он уже ушел. Ушел и не вернулся. Все случилось так, как он и предупреждал, но я не верила. Я не могла поверить, что вот сейчас человек рядом со мной, у него бьется сердце, его глаза смотрят так, что у меня переворачивается все внутри и становится то жарко, то морозно, и нестерпимо хочется обнять его и не отпускать никуда. Вообще, ни на шаг. Так вот. Сейчас он рядом, а через несколько часов окажется неизвестно где, откуда не сможет ни написать, ни позвонить, ни даже присниться. И из-за чего? Из-за чего, объясните вы мне, дуре? Из-за вот этих ваших сбывшихся прогнозов? Или из-за того, что любимый и единственный на свете близкий тебе человек вычитал в сети какую-то чушь, из-за которой ходил последние дни с безумными глазами? 

В общем, я не верила, но он оказался прав. Как всегда прав. 

Дни без него слились в удушливо-кислое марево, из которого хотелось вынырнуть, хоть на миг, чтобы вдохнуть кислорода. Или увидеть отчетливую линию горизонта. Или прикоснуться лбом к чему-нибудь твердому и холодному, чтобы не так жгло изнутри. Но ничего не получалось. Я бродила из комнаты в кухню и обратно, смотрела в окно на соседа с пуделем и медленно сходила с ума. Или, наоборот, быстро. Кто его знает, какие в этом деле скорости приняты. 

А однажды я поняла, что все. Хватит. Я не могу здесь оставаться. 

Ночью мне как обычно ничего не снилось. Да я и уснуть-то особо не могла. Лежала и вспоминала, когда мне было с ним лучше всего. 

 

*** 

— Раздевайтесь, — сказали мне. 

Я начала послушно расстегивать пуговицы плаща. Наверное, этого будет достаточно? Под плащом у меня рубашка с коротким рукавом, а значит, кожа на руках видна до локтей. Куда им больше? 

— Нет, вы не поняли. Рубашку тоже. 

Я почувствовала, что начинаю звереть. Зачем им моя рубашка? Если я разденусь окончательно, им станет легче? Никогда и никто не рассказывал, чтобы для осмотра не хватило кожи рук или в крайнем случае ног до колена. 

— Это не по правилам, — прошептала я. Возражать было страшно, но снимать одежду еще страшнее. 

— Правила изменились. Еще один комментарий, и я выпишу штраф. Или вызову охрану. 

— К-кого? — заикаясь, переспросила я. 

Ответа не последовало. В комнате раздался звук зуммера и через мгновенье на пороге появился кто-то в сером балахоне. Может быть даже человек, но точно — палач. 

— Итак, — продолжил тот, кто начал этот разговор, став совсем скучным, — вы выбираете стандартный осмотр, штраф, заменяемый общественными работами, или… 

Про «или» я дослушивать не стала. 

«Или» было явно в компетенции палача, а всего моего природного мазохизма не хватило бы на одно его прикосновение. 

— Стандартный осмотр, — ответила я. 

Это был единственный ответ, который физически ничем мне не грозил. 

— Раздевайтесь, — повторил голос. 

Я расстегнула рубашку. 

— Достаточно, — остановили меня. — Октовакцина сделана. Кожные покровы чистые. Одевайтесь, получайте пропуск. 

Голос даже как будто стал похож на человеческий. 

— Но вы должны покинуть территорию не позже двадцати ноль-ноль. Понимаете? 

Я кивнула. Двадцать ноль-ноль — это вечер. Поздний вечер, когда темнота заливает все и становится густой и вязкой. Это вам не сумерки, не легкий вечерний полумрак. Это всерьез. 

 

*** 

У меня было два фонаря. Налобный, не шахтерский, конечно, но при новых батарейках работающий неплохо и ручной. Собственно, единственно-надежный. Фонарь — полицейская дубинка, вот как его называли. Он был тяжелым, но в руку ложился как влитой и выхватывал из темноты круг диаметром не меньше метра. Причем, выхватывал издалека. 

Я прошла метров двести. Идти оказалось не слишком трудно. Фонари светили, трава под ногами шуршала, но пригибалась, кусты вдоль дороги к рукавам не цеплялись. И главное — прогноз пока не сбывался, и никакого дождя не было. Не было дождя — был шанс. 

Так я бы и шла, то вспоминая детские песенки, то изо всех сил стараясь забыть взрослые страшилки, если бы в высокой траве кто-то не застонал. 

Стон был совсем тихим, как будто у человека кончились и силы, и воздух в легких, да и самой жизни оставалось на глоток-другой и этот вот стон, не больше. Мне было страшно смотреть, кто там. Но как не посмотришь? И я свернула с тропы. Свернула, сделала три шага, поняла, что дальше идти не нужно. Вот он. Человек. Живой. 

— Прости, — сказала я, наклонившись, — у меня тут фонарь. Я постараюсь не светить в глаза, но снять не смогу. 

Конечно, именно о фонаре и нужно было говорить. О чем же еще? 

— Ничего, — ответил он. 

Голос был слегка хриплым, но вовсе не таким слабым, как стон. Или мне показалось? 

— Ты поможешь встать? 

— А я смогу? 

— Давай попробуем. 

Я смогла. И он встал. И оказался мальчишкой чуть старше меня. Наверное, старше. И опытнее. И умнее. Но в его лице даже при свете фонаря я рассмотрела безнадежность и страх. 

 

 

Глава вторая 

Перед дождем 

 

— Слушай, ты иди, — сказал он. — А я постою немножко и тоже пойду. 

— Зачем стоять? — возмутилась я. — А если прогноз сбудется? 

— Не сбудется, я знаю. 

— Да откуда ты можешь знать? 

Он усмехнулся.  

— Я чувствую. 

— А, ясно, — кивнула я. 

Похоже, это был очередной сумасшедший. Их хватало и в городе, и здесь. Немного странно, как ему удалось преодолеть три кордона, но чего в жизни не бывает. 

— Да ладно тебе, — вздохнул он, будто прочитав мои мысли. — Думай, что хочешь. Просто я тебе буду мешать. Хожу медленно — и все такое. 

— Медленно — не страшно, — возразила я. — Зато вместе веселее. 

Кажется, это слово рассмешило его всерьез. Он даже всхлипнул разок. 

— Ну если веселее, тогда пошли. 

— Меня зовут Ангелина, — сказала я. — Если тебе вдруг интересно. 

— А меня Вик, — ответил он. — Легко запомнить, правда? 

Я посмотрела на него внимательно. В свете фонарей это было непросто — рассмотреть черты, но хоть как-то, хоть что-то. 

Если я не совсем ослепла в этой темноте, он был похож на человека, чье лицо еще пару месяцев назад мелькало везде — в сети, в газетах, по телевизору. 

«Вик Томов — человек, которому не нужны прогнозы» — вот, что писали о нем все, кому не лень. «Вик Томов чувствует погоду». «Вик Томов — идеальный сталкер». «Вик Томов — единственный, кто возвращается».  

Я даже подписалась в сети на новости о нем, потому что каждый, кто пытался нарушить ход событий, казался мне героем. А Вик Томов не просто нарушил. Он нарушал раз за разом. Он уходил за последний кордон и возвращался. С водой из Илга, с корой вечнозеленых осин и даже однажды с цветком папоротника. Я видела в сети фотографии, но это был не самый надежный источник, поэтому история про цветок могла оказаться эффектной ложью. Но не все же истории про вылазки Вика Томова! 

Правда, потом про него писать перестали. По подписке мне пришла одна крохотная заметка, что Вика Томова заподозрили в мошенничестве. То ли никуда он не ходил на самом деле, то ли ничего не приносил с той стороны. Я перечитала заметку раз двадцать, и мне стало тошно. Захотелось что-нибудь разбить, растоптать или хотя бы разорвать на мелкие клочки. Но я, конечно, не стала. Если идти на поводу у своих истерик, от тебя самой скоро ничего не останется. Правда, от меня, может быть, скоро и так ничего не останется. 

— Да, — сказала я Вику. — Запоминается легко, забывается трудно. 

— Значит, ты в курсе, — констатировал он. 

— Не совсем. Я не знаю, чем все закончилось. 

— Так ничего не закончилось. Мне запретили ходить через кордоны. И в город возвращаться — тоже. 

— То есть, как? — спросила я, чувствуя, что легкий ужас, поселившийся во мне пару часов назад, превращается в нелегкий. — Как не разрешили возвращаться в город? Живому человеку? При прогнозе: дождь — восемьдесят процентов вероятности? 

— Ну прогнозы были разные, — вздохнул Вик. — И пятьдесят, и двадцать. Максимальную вероятность ты почти угадала — восемьдесят пять. 

— И как же ты? 

— Как? — он пожал плечами. — Ты же видишь. 

— Да. Даже в темноте. Но ты здесь. Ты не исчез. Или дождя ни разу не было? 

Вик усмехнулся: 

— На самом деле был. Но у вон той башни прекрасный сухой подвал. 

— И там можно переждать? 

— Если тебя не увидит охрана, можно. 

— Тебя не видела? 

— Три недели, представляешь? Вчера увидела. 

— Это она тебя так? 

Он пожал плечами. 

— Делать охране больше нечего. Это я сам. Лестница оказалась слишком крутой, а я — не слишком. 

— Ясно. Но по-моему, дел у охраны не много. Вон, новые правила перехода через кордон придумывают. 

— Это какие? 

— Ну, — замялась я, — раздеваться при осмотре. 

— А это не просто так, — объяснил Вик. — Они смотрят, нет ли аллергии на коже. Если есть, ты рискуешь умереть под этим дождем. Сильно рискуешь. Это недавно узнали, вот правила и изменились. 

— Я вообще-то надеюсь попасть под него, — вдруг ляпнула я. 

И не хотела, а само вырвалось. 

— У тебя кто-то пропал, да? — спросил Вик. 

— Да. 

— Твой парень? 

— Человек, которого я люблю. 

— А это не одно и то же? 

— У кого как, — хмыкнула я. — Если повезет, может, и одно. Вернее, один. 

— Ясно, — кивнул Вик. — В принципе, я так и подумал. Тогда хорошо. Тогда можно пойти вместе. 

— Почему? — удивилась я. — Разве тебе нужно под дождь? 

— А куда теперь? Вариантов больше нет. Вернее, есть парочка, но они мне совсем не нравятся. Ладно. У нас еще ночь впереди. Ночью дождя не будет. 

Теперь я поверила ему сразу. Человек продержался три недели рядом с башней последнего кордона — значит, опыт у него о-го-го. Не чета моему. 

— Пойдем? — спросила я и решилась. — Если здесь есть спокойное место, можно поставить палатку. 

Вообще-то, ночевать в одной палатке с незнакомым человеком — неоправданный риск, но Вик не был совсем незнакомым. Я читала о нем тысячу и один раз. И потом, он ни капли не напоминал того, с кем нельзя оставаться наедине. 

 

*** 

Это был самый странный сон из всех, которые я видела. Как будто я шла по воде. Ничего волшебного — там было мелко, по щиколотку. Я шла по неровному дну, а впереди светило вечернее солнце. Его свет растекался по водной глади, окрашивая ее в нежно-розовый с едва заметной примесью золота оттенок. Я почему-то знала, что мне нужно пройти метров двадцать, не больше, а потом все исчезнет. Море, солнце, я. Все исчезнет, но зато на этом месте появится что-то другое. То, чему нельзя не появиться. То, чего ждут тысячи людей. То, без чего они не смогут жить. Или смогут, а меня кто-то обманул. Но теперь это уже не играло никакой роли. Я знала, что должна пройти двадцать метров. Иначе перестану быть собой. 

И вот, когда я сделала предпоследний шаг (я очень четко знала, что этот шаг именно предпоследний, а не какой-нибудь еще) солнце вспыхнуло ослепительно и жарко. Я зажмурилась, меня обдало холодной волной снизу и теплом сверху. А потом подул ветер. Сильный, почти сбивающий с ног. 

— Стой! — закричала я себе. 

Больше-то было некому. 

И не упала. И проснулась. 

У противоположной стены палатки неровно дышал Вик. А снаружи кто-то стоял. Стоял и освещал застегнутую молнию двери так, что она казалась даже не белой, а серебристой. 

Я расстегнула спальный мешок почти бесшумно. Нужно, наверное, было разбудить Вика. Но я решила, что пока буду это делать, потеряю время. Поэтому просто вытащила из кармана куртки пропуск и взяла фонарь. 

Вряд ли в такой близости от кордона могли бродить грабители. А вот охрана — вполне. 

— Эй! — позвали снаружи. 

И этот голос был совсем не похож на голос охранника. Он был тоненьким и дрожащим. 

— Эй! Вы живые? 

Я рванулась ко входу и одним движением расстегнула молнию. 

У палатки стояла девочка. Маленькая девочка в ярко-розовом комбинезоне. 

— П-привет, — слегка заикаясь выдала я. — Мы-то живые. А ты? 

Иногда от волнения я начинала заикаться. Не всерьез, но все-таки. 

— И я живая. 

— А где твои? Ты с кем? С мамой, с папой? 

Девочка дернула плечом: 

— Я одна. Они там. 

— Где? — не поняла я. 

— Ну мы были у вон той стены и начался дождь. Но я испугалась и убежала. А они там остались. И пропали. 

— Мамочки, — вырвалось у меня. — Это когда тут был дождь? 

— Не тут. Тут не было. У стены. Если бы тут был, я бы тоже в нем осталась. 

— Это как? — растерялась я. — От нас до стены — метров двести. И что? Там дождь был, а тут нет? 

— Так бывает, — хрипло отозвался Вик из своего спальника. — У этих дождей всяко бывает. Я же чувствовал, что тут ничего не будет. Его и не было. Ты, кстати, сны видела? 

— Видела, — призналась я. 

— Ну, значит, хорошо, что тебя разбудили. А то в этих местах такие сны, что могут затянуть. 

— Куда? 

— Туда. В сон. 

Вик говорил совершенно серьезно. Я поежилась, представив, что могла не проснуться. 

— А как ты чувствуешь, что не будет дождя? — спросила вдруг девочка и посмотрела на Вика широко открытыми глазами. 

Кажется, она нарочно таращилась, чтобы не зареветь. Знаю я этот способ. Помогает, но не надолго. Если только не отвлечься всерьез. 

Я бы, кстати, тоже не отказалась узнать, как Вик это чувствует. Ну и не врет ли, заодно. 

— Да не знаю я! — вздохнул Вик. 

Горестно так, искренне. 

— Чувствую и все. Тут будет, там не будет. 

— И ни разу не ошибся? — спросила девочка. 

— Нет, почему, — покачал головой он. — Сначала очень даже ошибался. А потом как-то — натренировался, что ли. Чем горше опыт, тем надежней. 

— А если ошибался, — осенило меня. — Значит, попадал. Да? Попадал? 

Вик молча кивнул. 

— Но если попадал, значит, то, что про тебя писали, правда? А как ты возвращался? Это же невозможно! Все говорят. Все пишут. Никого же не находят! Никто не возвращается! Кроме тебя. 

Я почувствовала, что еще чуть-чуть и окончательно потеряю человеческий облик. Вцеплюсь Вику в рубашку и начну его трясти, обрывая пуговицы и раздирая ткань, лишь бы он сказал. Сказал! Сейчас! А не отмалчивался, как герой немого кино. Зараза. 

— Да можно вернуться, — сказал Вик. — Что ты в самом деле? Веришь всем этим байкам из сети. Можно. Просто… 

Я никогда не видела, чтобы палатка схлопывалась изнутри. Как будто ее с четырех сторон одновременно потянули чьи-то руки. Сильные, нечеловеческие. 

Девочка отскочила от входа, я рванулась к ней. Вылетела из палатки, вдохнула влажный воздух, пахнущий дымом и лесом. А Вик застрял в мешанине опор и шуршащей ткани. 

— Ты дура? — спросила у меня девочка, когда я схватила ее за плечи, чтобы убедиться — да кто его знает, в чем убедиться. То ли в том, что она живая и настоящая, то ли в том, что я — это по-прежнему я. 

Я оторопела от неожиданной грубости и убрала руки. 

— Ты меня чуть не раздавила, — проворчала девочка. — Думать-то надо? Лезешь со своей силищей! Лучше бы вон — дружка своего вытащила. Сейчас совсем запутается. 

Я краем сознания успела удивиться, как связно и спокойно говорит этот маленький ребенок. Не должен он так говорить. Он реветь должен, забившись под какое-нибудь дерево с листвой погуще. Реветь и подвывать от ужаса. Мне и то этого хотелось. А девчонке было как будто нормально — и родителей потерять под этим проклятым дождем, и с нами чуть не оказаться под свалившейся непонятно из-за чего палаткой. Только вот схватила я ее не нормально, все остальное — ничего такого. 

Но логика, прямо скажем, в ее словах была, и я начала распутывать шнуры внизу палатки — для начала. 

Вик неразборчиво ругался и тоже что-то делал, чтоб вылезти скорее. 

Но у него в темноте, изнутри палатки все получилось гораздо лучше, чем у меня. Я только распутала один шнурок, а он уже ухитрился добраться до молнии запасного выхода. Добраться, расстегнуть ее и высунуть голову наружу. 

— Вы зачем палатку-то того? — спросил он. — Теперь ставить замучаемся. 

— Это не мы, — спокойно объяснила девочка. — Это смерч. 

— Какой смерч? — взорвалась я. — Не было тут никакого смерча! 

— Был, — возразила девочка. — Просто маленький. А ты не видела, конечно. Ты же в палатке была. Свалил палатку и рассыпался. 

В этот момент я вдруг поняла, что солнце уже не прячется неизвестно где за горизонтом, а по-летнему быстро выгоняет ночную темноту. 

— Смерчей я тут еще не видел, — задумчиво произнес Вик. — Но так-то здесь много чего было. 

— Чего? — попыталась уточнить я. 

— Ну погоды. Разной. Дождь, град, снег. Гроза. 

— Прямо вот все сразу? 

— Нет, по очереди. Но особо без интервалов. Утром снег, например, а вечером — гроза. Легко. Сто раз было. Так что и смерч мог быть. Почему нет? 

— Да действительно, — кивнула я. — Ну хорошо, что не унес. 

— Это да, — согласился Вик. 

Он так и лежал, высунувшись из палатки до пояса и не торопился вылезать. Или не мог, что ли? 

Я подошла к нему, наклонилась и подала руку. 

— Вылезай давай. 

Он взял мои пальцы в свои. Меня как будто обожгло, до чего они были горячими. В груди тоскливо заныло. 

— У тебя температура, — сказала я. — Высокая. 

— Ну не очень высокая, — возразил он. — Но есть, да. 

— Простудился? — спросила я. — Горло болит? Насморк есть? 

— Да ничего вроде нет, — ответил Вик. — Нормально все. Чего ты переполошилась-то? Мало ли, температура. С кем не бывает? 

Он улыбнулся и с моей помощью вылез из-под палатки. А потом осторожно встал, отряхнулся и посмотрел на небо. 

— Так, — сказал Вик. — Так. До дождя у нас есть минут двадцать. Может, двадцать пять. 

— Мамочки, — вырвалось у меня. 

Я, конечно, мечтала попасть под дождь. Теоретически я только ради этого и пришла сюда. Но почему-то возможность осуществить задуманное вот уже сейчас напугала чуть ли не до икоты. Захотелось бросить тут палатку, подхватить рюкзак с остатками снаряжения, взять девчонку и Вика за руки и быстро-быстро топать к кордону. Авось, пропустят обратно. Что они, звери? 

 

 

Глава третья 

И полетели 

 

Вик сложил палатку так быстро и аккуратно, как будто всю жизнь этим занимался. 

— Убирай, — сказал он мне. — Если рюкзак тяжелый… 

— Не тяжелый, — перебила я. 

Не хватало еще ему с температурой таскать все вот это. Тем более, рюкзак я собирала, рассчитывая только на свои силы, поэтому вполне могла его нести. 

Палатку и два спальника незадолго до своего исчезновения мне принес Рихтер. Он сказал: мало ли, пригодится. И еще сказал: легче и прочнее ты не найдешь. И добавил: это экспериментальные образцы. 

Тогда мне было не до них. Я мельком глянула на серебристую упаковку, размером сантиметров сорок в длину и двадцать в ширину и толщину. Хорошая оказалась вещь, прав был Рихтер. Он всегда был прав. 

Подумав об этой его правоте сейчас, я жутко разозлилась. Это нечестно — быть умным, сильным, знать, как правильно, и бросить меня одну. Пусть даже с экспериментальной палаткой и спальниками. Пусть даже в городской квартире, из которой можно не выходить, или выходить не дальше соседнего продуктового магазина, и тогда никакие дожди мне были бы не страшны. Никакие дожди и никакие прогнозы. Но как я могла там остаться? Одна? Чтобы тихо свихнуться, глядя в окно на соседа с пуделем и слушая рассказы тех, кто «что-то знает»? А мне не хотелось. Ни смотреть, ни слушать, ни разговаривать с единственной фотографией Рихтера, которая у меня осталась. Вернее, «не хотелось» — это было мягко сказано. 

С одной стороны меня медленно убивала тоска по Рихтеру, с другой — в квартире как будто поселился другой хозяин. Невидимый, но бесцеремонный. Он не давал мне спать по ночам. Он превратил мой уютный и когда-то любимый дом в тюрьму. По крайней мере, я чувствовала себя там как заключенная, это точно. 

— Ну все, — сказала я, надев рюкзак. — Можно идти. 

— В дождь? — уточнила девочка и захлопала ресницами часто-часто. 

Я вдруг вспомнила, что даже не спросила, как ее зовут. И она нас не спросила. Как будто это не имело никакого значения, потому что мы понимали — долго вместе не будем. 

— В дождь, — кивнул Вик. — Да вы так не бойтесь. Только постарайтесь, когда накроет, не сопротивляться и ни о чем не думать. Так будет легче. 

— Что накроет? — тихо спросила я. 

— Волна, — объяснил Вик. — Когда ты попадаешь под дождь, ну в смысле, под этот дождь, тебя накрывает волна — по крайней мере, ощущается, это именно так. Накрывает, подхватывает и уносит, если не сопротивляешься. 

— А можно сопротивляться? 

Вик помрачнел. 

— Лучше не надо. Сил все равно не хватит. И — ну в общем, не надо. Поняли? 

Мы кивнули — я и девочка. Уже совсем рассвело, и сейчас я рассмотрела ее как следует. Пожалуй, ей было не десять, а все двенадцать. Это маленький рост и совсем детский голос сбили меня с толку. А лицо-то у нее оказалось не таким уж и детским. Особенно взгляд — серьезный, цепкий, как будто выхватывающий самые важные детали. И на лбу у нее был шрам. Широкий, темный. Его слегка прикрывала челка, поэтому я раньше и не заметила, наверное. Ну и из-за темноты еще. Бедная девочка, он же ей мешает ужасно! 

— Поняли, — сказала она. — А я найду там родителей? 

Вик осторожно пожал плечами: 

— Понимаешь, там все не так просто, как здесь. Может быть, да. А может быть, придется искать дальше. 

— Это здесь-то просто! — не выдержала я. — Да я уже полгода перестала вообще хоть что-то понимать! Сначала начали пропадать люди. Просто, неизвестно почему. Потом оказалось, что пропадают, попав под дождь. Потом — что в городе безопасно, за три километра от городской черты — тоже, но не совсем, за пять — как повезет, а за пять с половиной — опасность вырастает в геометрической прогрессии. И это ты называешь просто? 

— Ну а что? — удивился Вик. — Ты все правильно рассказала. Так и есть. Что тут сложного? 

— Да почему? Почему это вдруг началось? Еще год назад мы спокойно гуляли под дождем, хоть с зонтиком, хоть без. И самое страшное, что могло с нами случиться, была простуда. А теперь люди уходят и не возвращаются! Да еще и не могут не уходить. Их туда манит, как манит дудочка Гамельнского крысолова крыс! 

— Да, манит. Поэтому поставили кордоны. Есть пропуск — иди. Нет, сиди дома, пей транквилизаторы или валерьянку. 

— Прекрасное мироустройство образовалось, да? 

— Я этого не говорил, — вздохнул Вик. — Посмотри на небо. 

Я подняла голову и увидела огромную синюю тучу, отливающую по краям лиловым. 

— Наша? — спросила я через силу. 

— А то, — кивнул Вик. 

 

*** 

Первые капли ударили по лицу, когда я смотрела вверх. Они были холодными, тяжелыми и от них сразу же стало больно коже, как будто это была не вода, а крохотные острые льдинки. Но я видела, что это не град, а дождь, вроде обычный, только свежие лужи на земле почему-то казались слегка красноватыми. 

Девочка накинула розовый капюшон и обхватила себя руками. Пыталась прикрыться, что ли? А Вик, наоборот, встал, раскинув руки и смотрел прямо, куда-то туда, где тонул за рябью струй горизонт. Он не боялся. Я подумала, что он был там, куда уносит дождь, уже много раз и не боится. Значит, и я не буду. По крайней мере, попытаюсь. 

На самом деле, получалось плохо. Я зажмурилась и попробовала представить лицо Рихтера. И еще я подумала, что вот же, вот же — случилось то, о чем я мечтала последние недели почти круглосуточно, прерываясь только на рваный короткий сон, от которого не становилось легче. Оно случилось, вернее, случается в эти самые минуты, а я совсем не радуюсь. Хуже того, я даже Рихтера не могу вспомнить по-человечески. Так, чтобы захотелось обнять или прижаться лбом к его свитеру. В голову, как назло, лезли картинки о том, как он разговаривает с соседкой по подъезду, тощей рыжеватой девицей с плоской фигурой, и глаза у него светятся, как будто именно к ней он пришел сегодня вечером. К ней, а вовсе даже не ко мне. И о том, как он сидит в какой-то соцсети, и пишет-пишет-пишет ерунду или вовсе не ерунду, от которой у нормальных людей давно бы сделалась мигрень, а у его подружек по сети никакой мигрени, а исключительно радость от общения. В общем, одни соседки и соцсетки вспомнились, и ничего больше. И в тот же миг несусветной глупостью показалось, что из родного и почти безопасного дома я потащилась сюда, за третий кордон. И рисковала, когда проходила все эти пункты пропуска, один за другим, и даже видела палача. Настоящего палача из настоящей камеры, а не из фильма про древние времена. А теперь стою здесь под этим проклятым дождем и жду, когда он, наконец, меня смоет. В прямом смысле, смоет с лица земли. А рядом со мной только незнакомая маленькая девочка и знакомый по газетным статьям мальчик Вик. То ли гениальный сталкер, то ли обычный мошенник. 

Эти мысли промелькнули в голове за секунды, и я уже хотела бежать — куда угодно, только прочь из этого дождя. Хотела, но не успела. Меня подхватило как будто щупальцем огромного невидимого существа, встряхнуло пару раз, от чего голова стала пустой и звонкой, и потащило сквозь пелену и становившиеся гуще и гуще ледяные струи. 

Я закричала, но крик утонул в шуме ветра и воды, а в рот попало что-то ледяное и вязкое с привкусом влажной соли. Этот комок нужно было выплюнуть, он лип к нёбу и языку и не давал нормально дышать. Но выплюнуть сразу не получилось, и я испугалась всерьез, что сейчас задохнусь от этой гадости. Задохнусь сразу же, не успев совсем ничего, и тогда получится, что все было зря. Вообще, все. 

От обиды на себя и на тех, кто устроил мне эту ловушку, вольно или невольно, я разозлилась так, что сил прибавилось. И я смогла вытолкнуть изо рта языком липкий комок. Мне стало легче. Какое же счастье, когда просто можешь вдыхать воздух, пусть и вперемешку с дождем, пусть даже не с обычным дождем, а с этим — трижды проклятым. 

Но как его не проклинать, если он уносил самых родных, самых близких? Или того, кто казался близким, как мне Рихтер.  

Да что же это такое? До сегодняшнего утра я не сомневалась, что люблю его. Я готова была идти на край света и дальше, чтобы его найти. А сейчас думаю: только казался близким. Неужели, меня на самом деле так бесила та соседка или его девицы из соцсетей? Да мне же всегда было на них наплевать. Что я сама не сидела в соцсетях или не читала про того же Вика Томова, статью за статьей? Сидела. Читала. Но знала, что Рихтер со мной. Сейчас со мной, а что будет дальше, никто не сумеет предсказать. И вот оно, это дальше, настало. И что? Что? 

Меня опять встряхнуло невидимой силой и потащило быстрее. Я открыла глаза, потому что больше не могла жмуриться, но не увидела ничего, кроме серого ливня. Ливень кипел сверху, исходил пузырями внизу, плескался, как столовский компот в стакане, справа и слева. Не бабушкин — в бабушкином всегда фруктов и ягод было до середины кастрюли, и когда она его разливала по чашкам, то и пить было почти нечего, так, несколько глотков, — а именно казенный, где на ведро пара десятков изюмин и три чернослива. 

Сейчас вместо чернослива были оторванные от стеблей цветы, кружившиеся в том же потоке ливня, что и я, а вместо изюмин — мелкие листья. Если б их было побольше, то, наверное, это все набилось бы в волосы и за шиворот, но, во-первых, листьев и цветков оказалось совсем чуть-чуть, а во-вторых, от дождя они слиплись и отяжелели. 

Нас несло, как лодку подхваченную гигантской волной. Прав был Вик Томов. Я подумала, что еще чуть-чуть, и меня всерьез укачает, но обошлось. Почти. Потому что укачать не успело, зато успело протащить по кустам и бросить в колючую мокрую траву. Я вскрикнула и пару минут боялась даже подумать о том, что нужно вставать. 

А потом ледяная сырость поползла все глубже, глубже, перебираясь с одежды под кожу и дальше, до вен и артерий. Кровь как будто стала гуще и потекла медленнее, а сердце, наоборот, стало биться чаще и сильнее. Каждый его удар я чувствовала всем телом, больнее — в висках. 

Я немного полежала на спине, прислушиваясь к новым ощущениям внутри головы и шуму дождя снаружи. Но лежать было невыносимо. И я перевернулась на бок, подтянула к животу колени, оперлась локтем на что-то твердое, выругалась сквозь зубы и встала на четвереньки. Стало легче сразу же. Только локти и колени упирались в омерзительно скользкую траву. 

Я вздохнула, с силой вытолкнула из себя мгновенно ставший горячим воздух и встала. Просто взяла и встала на ноги, пошатываясь и беззвучно всхлипывая. 

Впрочем, через минуту оказалось, что не так уж беззвучно. Увы. 

 

*** 

Я даже не поняла, что это — тюремная камера или комната для гостей. В принципе, могло быть и то и другое. Вот только способ, которым меня сюда доставили, не слишком сильно напоминал приглашение в гости. А в остальном — шансы казались почти равными. По крайней мере, внешне. 

Было в комнате два небольших окна. Без решеток. В углу стояла узкая, но вполне приличная кровать, прикрытая чистым пледом в бежево-серую клетку. От пледа пахло шерстью и чем-то еще, до боли знакомым, но пока мной не опознанным. 

Рядом с кроватью стояла тумбочка с тремя ящиками и открытой верхней нишей. На тумбочке лежал пестрый журнал. 

Еще в комнате я обнаружила узкий шкаф, рассчитанный на пару вешалок с одеждой, откидной стол-подоконник и деревянный стул. Сто лет таких не видела. 

Все это вполне подходило для номера в деревенской гостинице. Не подходило одно, и в этом я убедилась почти сразу — дверь в комнату была заперта на ключ, и я не нашла поблизости ни телефона, ни кнопки громкой связи — ничего, что помогло бы мне позвать того, кто мог бы меня выпустить. 

Я никогда не страдала клаустрофобией, но сейчас мне стало не по себе. Я даже подошла к окну и попыталась его открыть. Ничего не вышло. На рамах были только отверстия для съёмных ручек, а самих ручек не было. Ни одной. 

Наверное, нужно было сесть на стул и спокойно подождать, пока кто-нибудь за мной не явится. Раз привели, значит, я им зачем-то нужна. А раз нужна, скорее всего, ко мне придут не завтра и не через неделю. К тому же в комнате нет ни раковины, ни туалета. Должны же они понимать, что человек не может долго находиться вдали от всего этого. Или им все равно? Да нет, не может быть. Вик Томов совсем не боялся, когда нас накрыло дождем. Значит, здесь нечего бояться. Слабенькое утешение. Но другого все равно нет. 

В комнате было тепло. Моя одежда почти высохла, только рукава остались слегка влажными. 

Когда дверь стукнула, открываясь, я успела вскочить со стула, но ни подбежать, ни посмотреть, кто там и что, времени не хватило. Через мгновенье в комнате оказался Вик, а дверь снова с шумом захлопнулась. 

Он стоял, покачиваясь, с горящими щеками и растрепанными волосами. Вдоль левой щеки тянулась глубокая царапина. Вик не заметил меня, он смотрел только под ноги, как будто у него не было сил поднять голову. 

Почему-то я безумно обрадовалась, увидев этого совершенно чужого мне человека. Вернее, в первые секунды обрадовалась, а потом ужасно испугалась за него. Ведь он еще там, за третьим кордоном, до всякого дождя, казался больным. А теперь почти превратился в собственную тень. 

— Вик! — позвала я. 

Он все-таки поднял голову и встретился со мной взглядом. 

— И ты здесь? — спросил простуженным голосом. 

И не было в его тоне ни удивления, ни радости. Одна тоска. 

— Здесь, — ответила я быстро. — А это плохо? 

— Хуже некуда, — ответил Вик и вдруг сел прямо на пол. 

У меня внутри как будто появилась ледяная игла. Толстая и тупая. Она пыталась проткнуть меня насквозь, как бабочку для коллекции, но я сопротивлялась. У меня еще были силы. 

— Почему? — спросила я почти спокойно. 

— Это карантин. Нам придется просидеть тут две недели. Две проклятых недели в этой комнате. 

— А потом? 

— А потом нас отпустят, наверное. Если им ничего не покажется подозрительным. 

— Им — это кому? 

— Ну кто тебя сюда привел? 

— Какие-то охранники. 

— Значит, каким-то охранникам. 

— А что во мне подозрительного? Шпион из меня никакой. 

— Да вроде особо-то ничего подозрительного, — кивнул Вик. — Значит, через две недели выпустят. Только ты уже не вспомнишь, что приехала искать этого своего — ну как его? Ты уже ничего не вспомнишь. У нас времени — до завтрашнего вечера, а потом всё. Вот тебе весь секрет — сутки ты помнишь, кто ты и откуда, а потом забываешь. Напрочь. И этого своего, ну как его, через две недели ты просто не вспомнишь. 

— Рихтера, — чуть слышно ответила я. — Ты с пола-то встань. Холодно. А у тебя же температура, да? 

— Мне уже давно не холодно, — усмехнулся Вик. 

Но все же послушался и встал. 

— Вон же кровать, — показала я. 

Он не стал ни возражать, ни спрашивать ни о чем. Пошатываясь, подошел к кровати, откинул плед и лег, как был. Только кроссовки снял. 

Мне было не жалко кровати. И вообще, вопрос «куда ночью лягу спать я?» казался несущественным. 

Вик лежал на спине и хрипло дышал. Лицо у него осунулось, нос заострился, и весь он казался намного старше своих лет. То есть, точно я не знала его года рождения, но в сети писали, что он учился в последнем классе школы. А сейчас он смотрелся совсем не как школьник, а как взрослый, измотанный донельзя человек. 

— А та девочка? — вдруг вспомнила я. — Которая была с нами? Ты ее не видел здесь? 

— Ну как же не видел? Очень даже. Это тебя отнесло в кусты. А она вцепилась в меня, как… 

Он махнул рукой, так и не подобрав сравнения. 

— И что? 

— А потом, уже здесь, она сразу же заорала дурным голосом. Пришли охранники, она бросилась одному из них на шею. Кричала: «Папа! Папа!» 

— Она с ума сошла? 

— Да не похоже. Кажется, это был действительно ее отец. 

— Как это? 

Вик пожал плечами: 

— Думаешь, я знаю? Может, она вообще была подставная? Может, ей только и нужно было, что притащить нас сюда? 

— Но зачем? 

— А вот это уже интересно. Ты кто вообще? 

Мне надоело стоять рядом с кроватью и я опустилась на стул, передвинув его от стола поближе к Вику. 

— Я — никто. Школьница. Предпоследний класс, все такое. Родители пропали еще при первой волне. Парень, ну Рихтер, около месяца назад. Я просто жила одна в своей квартире и всё. 

Вик слушал меня молча. Я остановилась. Нечего мне было рассказывать. Не про то же, как я сходила с ума, когда пропали мама с папой. Как надеялась, что они вернутся. А потом пришел участковый и сказал: нет, не вернутся. Никакой надежды, они не пропали. Они погибли, когда какие-то бандиты обстреляли их научно-исследовательский институт. Раньше он вызвал бы органы опеки и меня бы устроили в детский дом, но по нынешним временам… Он замолчал, как будто у него слова кончились. А я сказала, что не хочу в детский дом, только не туда. Участковый спросил, а на что я буду жить. Я ответила, что у меня есть доступ к родительскому счету. Пока хватит. А потом я закончу школу и пойду работать. Он не стал возражать. 

— Ну ладно, ты — никто, — согласился Вик. — А откуда у тебя палатка, которой ни в одном магазине не купишь? Кстати, я даже не уверен, что она бы не защитила от дождя. Блин. Надо было проверить. 

— Надо. 

— Но вы же уперлись, как козы — хочу под дождь, надо под дождь. 

— Теперь мы виноваты? 

— Да что значит виноваты? Решили так, значит, решили. Никто не виноват. И все. 

Я хотела разозлиться, но после этих его слов уже не смогла. 

— Ладно, — сказал Вик. — Ясно, что ничего не ясно. Я-то подумал, что может, тебя нарочно хотели сюда выманить. 

— Да зачем? 

— Ну вот пока мы не поняли. Может, потом поймем. 

— Или они хотели выманить тебя, — предположила я. — Девочка-то в тебя вцепилась, а не в меня. 

— Да это ерунда, — Вик махнул рукой. — Когда волна подхватит, там уже не выберешь. Кто будет ближе, за того и держись. А больше ни до кого не дотянешься. 

Я вспомнила, как меня трясло и крутило, и подумала, что он прав. В этом. А во всем остальном мы полные идиоты. 

— Никогда ни один родитель не отправил бы своего ребенка в другой мир одного. Даже чтобы тот позвал других детей. Даже, если они кому-то очень нужны, — сказала я. — Понимаешь ты? Мы — дураки, если сразу этого не поняли. 

Вик помедлил, кивнул: 

— Значит, она не подставная. А знаешь, что странно? Видела шрам у нее на лбу? 

— Видела. 

— А здесь его не стало. Как будто смыло дождем. 

— Может, он был нарисованный? 

— Ну нет. Я не слепой. Да и потеки от краски бы остались. А ничего не было. Ни следа. 

Вик договорил и перевернулся на бок. 

— Слушай, что-то мне как-то, — начал почти нормальным голосом и вдруг сполз до шепота. — Совсем не так. У тебя аптечки нет? 

— Выпала из рюкзака, пока нас сюда несло. Я карман не закрыла. Ой, и фонари пропали. 

— Блин. Значит, придется этих звать. 

— А как их звать-то? 

Вик усмехнулся. Лицо у него стало совсем бледным, на лбу выступил пот. 

— А вот так. 

Он повернулся к стене и кулаком изо всех сил стукнул по деревянной панели. Я испугалась, что он разобьет костяшки пальцев, но он не разбил. Зато панель скрипнула и повисла боком. 

— Думаю, достаточно, — пробормотал Вик. — Сейчас явятся. Только ты, знаешь что? У двери не стой. Целее будешь. 

 

 

Глава четвертая 

Двери открывают ночью 

 

Они пришли быстрее, чем я успела спрятаться за шкаф. Вернее, я не успела решить — буду прятаться или не стоит. Двери открылись и в комнате появились две фигуры в черном. Нет, они совсем не были похожи на тех людей в военной форме, которые привели меня сюда. Они вообще не были похожи на людей. Скорее, на черные сгустки материи, легко меняющей форму.  

Но это мне сперва так показалось, от страха. Чуть позже я поняла, что впечатление появилось из-за того, что фигуры были полностью укрыты блестящей тканью. Ни лиц не видно, ни рук, ни ног — ничего. 

— У нас не принято ломать, — прошелестела одна фигура. — Понимаете? 

Голос был похож на шепот, но звучал отчетливо. 

— А у вас принято запирать больных без врача и без лекарств? — спросил Вик. 

Я бы тоже, может, о чем-нибудь спросила бы, если б от страха язык не прилип к нёбу. 

— Кто болен? — спросила вторая фигура. — Девушка? 

Она направилась ко мне, и я отчаянно замотала головой. 

— Нет, — ответил Вик. — Я. 

— Хорошо, — ответил первый. — Мы пришлем врача. Но если вы что-нибудь еще сломаете или попытаетесь это сделать, из карантинного комплекса вас придется переправить в карцер. И там вам вряд ли будет приятнее болеть. 

— Да ничего он не будет ломать, — наконец смогла заговорить и я. — Он просто не знал, как вас еще позвать. 

Первый кивнул. Ну по крайней мере, его верхняя часть чуть-чуть наклонилась, как это бы произошло с человеком, если бы тот кивал. 

А потом он оказался у стены, прикоснулся к какой-то панели и та отодвинулась. А мы увидели кнопки. Собственно, с этими кнопками мог бы разобраться кто угодно. Как позвать на помощь. Как открыть дверь в санузел. Только где он, пока я так и не поняла. Как заказать еду. Оказывается, и это было возможно. 

— Спасибо, — сказал Вик. — Может быть, тут есть и аптечка? Тогда не стоит беспокоить врача. 

— Аптечка есть, — ответила я, глянув еще раз на кнопки. 

Пока мы разговаривали, наши гости, а, вернее, хозяева переместились к дверям. 

— Надеемся, что с вами все будет в порядке, — сказал первый. — Но если понадобится помощь, вы знаете, что делать. 

— Спасибо, — ответила я. 

Фигуры направились к двери, не прощаясь. Я тоже ничего больше не стала говорить, а Вик вообще отвернулся к стене. 

Лучше бы я тоже отвернулась. Но я зачем-то смотрела на переливающуюся черную ткань, которая сначала покачивалась, как покачивались бы плащи, накинутые на людей, а потом в одно мгновенье съежились и стекли черными лужицами в щель под дверью. 

Я завизжала. Вик вскочил, но тут же схватился за спинку кровати, как будто иначе упал бы. 

— Ты что? — спросил он. 

— Они не люди, — прохрипела я. 

— Да сейчас! — усмехнулся Вик. — Обычные охранники. А это костюмы у них такие, защитные. Оригинальные, конечно. Но визжать-то зачем? 

— Это не костюмы! И это не люди! Они у двери превратились в лужу. Понимаешь ты? Превратились в лужу и утекли. 

Вик посмотрел на меня внимательно. 

— Ты что-нибудь здесь ела? Или пила? 

— Ничего, — растерялась я. — Я же не знала, что тут можно. Я думала — потом. 

— Значит, это не от еды. Значит, это твоя психика так реагирует на переход. Ничего. Погаллюцинирует и перестанет. 

— Это была не галлюцинация! — разозлилась я. — Я все прекрасно видела. В твердом уме и здравой памяти. Тьфу. В смысле, наоборот. 

Вик сел на кровать. 

— А ты думаешь, тот, кто видит галлюцинацию, понимает, что это не реал? 

— Ну не понимает, — согласилась я и резко устала. 

— Во-от, — протянул Вик таким тоном, как будто это все объясняло. 

— Что тебе стоило на них посмотреть, когда они уходили? Чего ты в эту стену пялился? Сейчас бы не подозревал, что я сошла с ума. 

— Я не подозреваю. Я знаю, что у многих после перехода в этот мир бывают галлюцинации. Ну как будто реальность плывет. Но это быстро проходит, не бойся. 

— А я по-твоему боюсь? Я просто тебе не верю. 

— Блин. Я попадал под дождь тридцать три раза. 

— Та-ак. 

— Но я ни разу не видел тут нелюдей. Понимаешь? А людей с галлюцинациями — очень даже. 

— Так ты и не мог видеть, — съехидничала я. — Если почаще смотреть в стену, ты и людей не увидишь. 

— Ну все, — не выдержал Вик. — Ты, говорят, зато аптечку видела? 

Я кивнула и подошла к откинутой панели. 

— Так, вот. Тебе что нужно? 

— Антигриппин. Есть? 

Я нажала на кнопку с красным крестом. Из стены выехал ящичек с таким же. Я открыла крышку и начала осторожно перебирать пахнущие аптекой упаковки. 

— Это бинты, это салфетки, это от сердца. А, вот. Антигриппин. Обычный. Давать? 

— Нет, — помотал головой Вик. — Сама съешь. 

— Как сама? — растерялась я. 

— Ртом! И водичкой запей. 

— Зачем? 

— А зачем ты идиотские вопросы задаешь? 

Вик проглотил таблетку, не запивая. Разжевал ее, как конфету или кусок сахара. Мне даже показалось, что не без удовольствия. 

— Тебе не горько? — спросила я. 

— За бесцельно прожитые годы? — уточнил Вик. 

Я подумала, что где-то слышала эту фразу. Может, в каком-нибудь старом фильме. Мы с мамой раньше часто смотрели старые фильмы. Мне нравилось, ей тоже. Отвлекало от проблем и грустных мыслей. Ведь там была совсем другая жизнь. Жизнь другая, а люди такие же и чувства такие же. 

Если бы я знала, что те проблемы скоро покажутся смешными и наивными! Если бы я знала, что скоро останусь в той квартире и без мамы, и без отца. Только старые фильмы смогу смотреть по-прежнему. Смогу, но не захочется. 

— А еще, — зачем-то сказала я, — горько было на свадьбах. 

— А еще, — подхватил Вик, — говорили: до свадьбы заживет. Я бы не отказался. Но лучше бы пораньше. 

Он улыбнулся, и я подумала, что есть в нем что-то такое, от чего даже его самые дурацкие шутки не бесят. А если и злишься, то совсем не долго. Ладно, неважно. Я приехала сюда, чтобы найти Рихтера, потому что я его люблю. Или любила. Вот найду — и проверю. 

— Ты собираешься тут торчать десять дней? — вдруг спросил Вик странным тоном. 

— А у меня есть выбор? — удивилась я. 

— А если бы был? 

— Если бы был, я бы сейчас же отсюда убежала. 

— За Рихтером? 

— Я сюда пришла за Рихтером. Было б странно на этом остановиться. 

Вик кивнул и сел на кровати, скрестив ноги по-турецки. 

— А Рихтер — это фамилия? 

— Рихтер — это прозвище. С детства еще. 

— Он пианист? 

— Учился. Потом бросил. 

— Почему? Надоело? 

— Сломал руку. Вернее, ему сломали руку. 

— Нарочно? 

Вик напрягся, как будто готовился к прыжку. Как будто это ему сейчас собирались ломать руку. 

— Не знаю. Это было в школе. Он открывал дверь, а кто-то ударил по ней с другой стороны. Пальцы защемило. Ну и все. Пока вытащили, они уже распухли и кости сместились. Потом делали операцию. Не одну. Но ничего уже не получалось. В смысле, с музыкой. То есть, играть он мог, но так — для себя. А ему не нужно было для себя. 

— Давно это было? — спросил Вик. 

— Давно. Мы познакомились позже. 

— Но он так и остался Рихтером? 

— Так и остался. Да кто его спрашивал? Все привыкли же. 

— А он? 

— Наверное, тоже привык. 

— Наверное? 

— Ну раз не возражал. 

Вик потер подбородок. 

— Я вот, знаешь, чего не могу понять? Ты же говоришь, что его любила. Да? А это прозвище — вряд ли оно ему не причиняло боли. Остальные — ладно. Но ты-то почему его звала Рихтером? 

Я посмотрела на Вика ошалевшими глазами. А в самом деле — почему? Потому что так звали все? Потому что выговорить имя не поворачивался язык? А почему он не поворачивался-то? Чтоб не быть одной, как дуре? Но я же хотела быть для него одной! Одной-единственной. Господи. Как же так получилось? 

— Не реви, — сказал вдруг Вик. — Смысла нет. Потом поплачешь, когда его найдешь. Или когда не найдешь. А сейчас давай, собирайся. 

— Как? 

— Ну складывай в рюкзак, что там у тебя осталось? Можешь, кстати, еды попросить. Тоже возьмем. 

Я быстро вернулась к панели с кнопками, нажала на ту, которая обещала питание. 

И получила вполне приличный сухой паек, причем упакованный — бери и неси куда хочешь. Вик посмотрел на бутылку воды, салат в контейнере, баночку с паштетом, хлебцы и довольно кивнул. 

— Хоть с этим удачно получилось. 

Я подумала, что с этим удача тоже не слишком большая, потому что нас двое, а паек явно рассчитан на одного, но промолчала. Будем оптимистами. Говорят, оптимистам легче выживать. 

— А как твоя температура? — спросила я у Вика. 

— Лучше, — ответил он. — То есть, ниже. Таблетки возьми. 

— Антигриппин? — уточнила я. 

— Да бери всю аптечку, — решил Вик. — Не обнищают они. 

Я взяла. 

— И вот еще, — сказал Вик и протянул мне плоский приборчик с экраном. — Это навигатор. Они парные, связаны. Если потеряемся, я тебя найду. 

Он посидел еще немножко, видимо, дожидаясь настоящей ночи, а потом велел мне обуваться, брать рюкзак и ждать у двери в полной боевой готовности. Ждать пришлось недолго. Через пять минут дверь бесшумно распахнулась, и мы вышли в темноту. 

 

*** 

Мне было не страшно, хоть никогда вот так, почти на ощупь я не ходила по незнакомым дорогам. А Вик как будто всегда ходил. Он уверенно вел меня куда-то вдоль насыпи. Насыпь я еще кое-как могла различить в темноте, а что там за ней — уже нет. Все было скрыто густой чернильной мглой. 

В небе висела луна, но совсем молодая, растущая тонким серпиком, и света от нее было мало. 

Где-то далеко включили мотор, и он теперь урчал, сыто и ровно. 

— Сейчас поедет, — сказал Вик, прислушиваясь. 

— Сюда? — глупо спросила я. 

— Или сюда, или отсюда, — проворчал Вик. — Дорога вроде одна. 

— А кто? 

— Да откуда я знаю? Пошли лучше вон, за насыпь. 

Я кивнула и вцепилась ему в рукав, чтобы не свалиться. Лезть на насыпь оказалось совсем трудно, песок под ногами скользил и норовил столкнуть нас вниз. Нужно было изо всех сил вдавливать подошвы и держаться руками — не друг за друга, как я собиралась сначала, а за комья земли и стебли, торчавшие кое-где под ногами. 

В общем, наверное, не повредило бы держаться и зубами и чем-нибудь еще, если бы это что-нибудь у нас было. Но ведь не было. 

Стебли мгновенно расцарапали кожу, в сапоги набилась грязь, натирающая и без того горящие ступни. 

— Я не могу, — прошептала я, в очередной раз свалившись на колени. 

Вик схватил меня за шиворот и подтянул к себе. Я вцепилась в него и встала. И увидела, что до верха насыпи каких-то полметра. 

— А-а-а! — выдохнула я и почти прыгнула. 

— Тише ты! — прошипел Вик. — Шею свернешь. 

И снова подхватил меня. 

С другой стороны насыпи мы съехали, раздирая одежду ветками и жесткой травой. Один раз я зацепилась всерьез и, кажется, порвала плащ. Но разбираться и рассматривать себя было некогда. Шум мотора стал громким-громким, и у меня заложило уши. Но это, может, и от страха. Сердце-то билось как ненормальное и ладони вспотели, хоть вытирай. 

— Сиди внизу, — велел Вик. — А я гляну. 

И быстро вскарабкался обратно на насыпь. Он лез ловко и мне показалось, что его глаза видят в темноте. Иначе как бы он ни разу не споткнулся и не упал? 

Когда Вик оказался наверху, для меня он исчез. Даже тени, даже неясного силуэта не осталось. И я почувствовала, до чего же мне страшно. 

Двигатель зазвучал тише. Наверное, машина проехала мимо Вика. Наверное, все хорошо, и сейчас он вернется. 

Я осторожно перевела дух и приготовилась ждать. Зря. Вик не вернулся ни через пять минут, ни через десять. Ни к рассвету. 

 

 

Глава пятая 

Чтоб я провалилась 

 

Когда окончательно рассвело, я вытерла слезы, подобрала рюкзак и пошла вдоль насыпи. Мне было так плохо, что мысли еле ворочались в голове. Думать не хотелось, идти тоже. Но сидеть там, где провела всю ночь, сперва надеясь и вздрагивая от каждого шороха, а потом отупев и ничего не чувствуя, я больше не могла. 

И было еще одно — вернее, одна причина. В моем рюкзаке что-то пискнуло и заговорило человеческим голосом. Сперва я решила, что рехнулась. Потом вспомнила про навигатор и стало легче, потому что это на самом деле он разговаривал. Включился и вопил: «Маршрут построен! Маршрут построен!» 

Я начала рассматривать карту вокруг этого самого маршрута и, конечно, ничего не поняла. Не было там ни названия шоссе, ни домов, ни улиц, только линии, непонятно что изображающие, насыпь и какой-то красный квадрат на ней. Конечная точка маршрута, не иначе. Ладно, глюк так глюк. Но идти мне куда-то было нужно. Почему не туда? 

Насыпь казалась бесконечной, тропа под ней то прерывалась и тогда приходилось идти напрямик по траве, то опять появлялась, и становилось чуть легче. Я промочила ноги, замерзла и, кажется, простудилась. В горле что-то мешало, левое ухо заложило, я слышала ветер и птиц как через слой толстой ткани. 

Минут через десять я увидела в склоне насыпи дверь. Когда-то, в другой жизни, в которой были родители и Рихтер, нам попадались на глаза такие под Кольцевой дорогой. Не знаю, что за тайны скрывались под Кольцевой, но те двери всегда были закрыты. А эта скрипела и качалась на ветру. 

Я не думала, что в помещении под насыпью сильно согреюсь или что одежда обсохнет, но зато появилась надежда: а вдруг окажусь на той стороне. 

Судя по навигатору, именно там была конечная точка моего маршрута. Жаль только, что заряд аккумулятора закончился, и навигатор пискнул и отключился. 

Я распахнула дверь. Передо мной открылось сырое помещение, больше похожее на пещеру, чем на комнату. На улице грело солнце, а здесь от стен тянуло холодом, промозглым, пробирающим до костей. И не было никакого тепла, ни сверху, ни снизу. Освещения тоже не было, только свет, попадавший с улицы через дверь немного разбавлял темноту, и она казалась не сплошной, а полупрозрачной и мерзкой, как слабенький растворимый кофе. 

Через несколько шагов я увидела у противоположной стены прямоугольник второй двери, тоже не закрытой. Под ногами что-то захлюпало. Я сперва удивилась, но подумала, что это просто лужа после дождя. 

Идти стало неуютно, но я решила не возвращаться. В конце концов, ноги и так промокли, подумаешь. Хуже не будет. 

Я сделала шаг, еще шаг, а потом почувствовала, что подошвы скользят и что еще чуть-чуть, и я упаду. Руки попытались найти за что схватиться, но пальцы проехались по гладкой влажной стене и не нашли ни выступа, ни ниши. Ничего там не было. 

Я попыталась затормозить сапогами, но не успела. Пол закончился то ли высокой ступенькой, то ли обрывом, и последняя опора под ногами исчезла. 

Это было страшно, но я настолько отупела от усталости, что даже бояться по-человечески не могла. Вроде бы на щеках появились слезы, но это было неточно. Вроде бы я прикусила губу и, может быть, даже до крови. Но и этого никто бы не смог проверить.  

Наверное, со мной случился обморок. Или я уснула. Или сошла с ума. Но на какое-то время сознание провалилось в черную глубину, гораздо более дальнюю, чем яма, в которую я упала. Меня как будто не стало. А может, и не как будто. 

Когда я открыла глаза, тут же захотелось зажмуриться. Солнце светило ярко, смотреть на его свет не было никаких сил. Я повернула голову, чтобы не ослепнуть, приподняла ресницы и увидела огромное голубое небо. Мне показалось, что оно везде — надо мной, слева от меня, справа, сзади, впереди. И даже, может быть, я лежу на чем-то таком же голубом и прозрачном. Через минуту, когда глаза немного привыкли, я поняла, что лежу-то как раз не на голубом, а на зеленом. На яркой, почти изумрудной траве, с мягкими короткими стеблями и крохотными листьями. Мне было уютно, тепло и легко, словно я проспала спокойную ночь на удобной кровати, а теперь проснулась, и впереди меня ждет душ, завтрак и много приятных дел. 

Тут я подумала, что одно дело меня точно ждет, и это как минимум. Нужно встать, осмотреться и понять, могу ли я идти дальше и, если могу, то куда. 

— Привет! — сказал Вик. — Я знал, что ты меня найдешь. 

 

*** 

Я подумала, что если бы это был Рихтер, то сейчас я бы выцарапала ему глаза. Или, по крайней мере, дала такую пощечину, что запомнил бы надолго. Потому что это верх подлости — бросить меня одну ночью, на насыпи и потом говорить, что знал, что я его найду. 

Но то было бы с Рихтером. С моим Рихтером. Который никогда бы так не поступил. 

А сейчас передо мной стоял совершенно чужой человек, который ничем был мне не обязан. Значит, и вести себя с ним нужно как с чужим. Мало ли, что я про него миллион раз читала в сети? Это мне он после этого кажется близким знакомым, а я-то ему нет. 

— Хорошо, что знал, — спокойно сказала я. — А я тебя ждала до утра, а потом ушла. Вдоль насыпи. 

— Правильно сделала. Я же тебя звал. 

— По навигатору? — хмыкнула я. 

— По навигатору, — кивнул он. 

— Ну вот я пришла. И что дальше? 

— А дальше я отведу тебя к твоему Рихтеру. 

У меня затряслись руки и в горле стало тесно и больно. Мне захотелось спросить его — где Рихтер. Спросить и мчаться туда, наплевав на все условности. И вообще, на всех. Но я как будто онемела. Только стояла напротив Вика и смотрела на него широко открытыми глазами. 

 

*** 

Мне было все равно, где мы. Мне было наплевать, сколько идти и по каким дорогам. Меня не волновало ни то, как я выгляжу, ни то, что внутри разгорается непонятная боль. Сперва. 

Сначала эта боль меня жгла крохотной искоркой, потом искра подросла, но зато будто чуть-чуть остыла, а потом превратилась в огненный шар размером с кулак, не меньше. 

Я остановилась и еле смогла сказать: 

— Стой. Я сейчас… Всё. 

И упала в траву, не соображая, не слыша и почти ничего уже не чувствуя, кроме этого огненного шара. 

Вик остановился, обернулся и за мгновение будто стал старше. 

— Сейчас, — сказал он. — Потерпи, пожалуйста! 

Я не знала, что он сделает сейчас, но ничего, кроме как «потерпеть» мне не оставалось. А он рывком расстегнул карман на груди, вытащил серебристый баллончик и сел на траву рядом со мной. 

— Открой рот. 

Я хотела спросить, что это у него, но сил не хватило. А вот рот открылся сам, и Вик направил баллончик так, чтобы струя из него попала как можно точнее. И она попала — в рот, в горло, и даже, кажется, глубже, чем это в принципе могло быть. 

Я задохнулась, перед глазами поплыли радужные пятна, сердце сжалось, а потом то ли билось тихонько, то ли вовсе замерло. 

Не замерло, на самом-то деле. Я вдохнула прохладный, пахнущий почему-то сеном воздух, стряхнула с ресниц слезы и поняла, что нет больше обжигающего шара. Ни шара, ни искры, ничего. 

— Отпустило? — спросил Вик. 

Я осторожно кивнула. Он помог мне подняться, но я все равно боялась. Вдруг сейчас опять заболит, от резких движений или просто закончится действие лекарства? 

— Ничего, это бывает, — сказал Вик. 

Голос прозвучал ровно, как будто он сам ничего особенного в моем приступе не заметил. Подумаешь, упала девчонка. Вон, говорит, бывает. Не скажу, что меня это успокоило, но с другой стороны, если бы Вик сейчас надо мной трясся, я бы испугалась еще сильнее. 

— Что бывает? — все-таки уточнила я. 

— Плохо. От воздуха. От воды. И вообще. Тут же все другое. Думаешь, зря нас на карантин посадили? 

— А не зря? 

— Ну такое не очень часто случается. Но с теми, кто здесь в первый раз, не так уж и редко. У меня было. 

— Так ты уже сколько туда-сюда попадал? 

Вик усмехнулся: 

— Да я только и делаю, что попадаю. Главное, что лекарство есть. И не те, дурацкие, из аптечки, а нормальное. Местное. 

— Откуда, кстати? 

Вик прищурился: 

— Ну я же сюда тоже не с пустыми руками приходил. У местных тоже кое-чего нет, что у нас есть. 

— А чего нет? — не отставала я. 

Идти мне было еще страшно, а стоять и болтать — в самый раз. К тому же, и узнать хотелось хоть что-нибудь про этот непонятный мир. Или вовсе не мир, а закуток нашего мира, просто хорошо огороженный?  

— Ну чего, — как-то сразу потерял энтузиазм Вик. — Я тебе скажу, а ты же меня будешь считать чудовищем. 

— Не буду, — пообещала я. — Ты меня сейчас спас, в конце концов. 

— Ну спас. Но это для собственного удобства, можно сказать. У меня на тебя большие планы. 

Я отшатнулась от него. 

— Какие планы? Я думала, что мы сейчас пойдем к Рихтеру. 

Даже от одного слова «Рихтер» мне стало чуть теплее и на душе, и в сердце. Как же я его люблю. Как же я без него живу столько времени. Как?! 

— Пойдем-пойдем, — успокоил Вик. — Рихтер — это святое. 

Ох, как мне не понравилось его выражение лица, которое появилось при этих словах!  

— Ну ладно-ладно, — сказал Вик. — Я пошутил. Чего ты? Мои планы очень просты. Я отведу тебя к Рихтеру — сделаю доброе дело. Сам себя опять зауважаю. А то уже как-то перестал. Вот и все. 

— Хорошо, — кивнула я — Но ты и так вполне заслуживаешь уважения. 

Мне показалось, что прозвучало это довольно убедительно. 

— Пойдем уже? 

— Пошли. 

— А как ты узнал, где его искать? 

Вик посмотрел на меня внимательно: 

— Ты мне не веришь, что ли? Все же просто. Этот мир — он как наш, только чуть-чуть другой. Если в нашем мире Рихтер учился в музыкальной школе города N, значит, и в этом мире он в ней учится. Но разница тоже есть, конечно. Скорее всего, здесь у него пальцы не сломаны. Скорее всего, здесь он может стать профессионалом.  

— Ясно, — кивнула я. — Пошли. 

И мы пошли. 

У меня в голове что-то звенело. Негромко, жить особо не мешало, но мне все равно не нравилось. Это напоминало многоголосый писк комаров, который можно услышать в мае, где-нибудь у реки, но там, где нет ветра, зато есть густая тень.  

— Как-то мне опять не очень, — честно призналась я Вику. — Даже в ушах звенит. 

— Ну ты даешь, — остановился он. — Ты правда, что ли, решила, что это в ушах? 

— А где? 

— Это от Станции. Она всегда так гудит ближе к полудню. Не парься. 

— Какая станция? 

— Железнодорожная. 

— Тут есть железная дорога? — удивилась я. 

— Тут все есть. Просто мы на краю мира. А чем дальше, тем реальней. Да нет, я далеко не был. Но до города доходил. До города нам и с тобой придется дойти. Если, конечно, ты не передумала насчет Рихтера. 

 

 

Глава шестая 

Встреча 

 

— Быстрее! — крикнул Вик. 

Я уже задыхалась и не могла не то, что быстрее, я и так же, как сейчас больше не могла. Но электричка открыла двери и было понятно, что через минуту или две закроет. А следующая электричка приедет на этот край земли только завтра. А для меня это, как только что напомнил Вик, все равно, что никогда. 

И я, стараясь не поддаваться панике и боли в боку, побежала дальше по траве. И добежала. И поднялась по корявым ступенькам на перрон. А потом прошла, задыхаясь, по щербатому асфальту и в последний момент успела перешагнуть щель между электричкой и проклятой реальностью, в которой не было ни Рихтера, ни, по сути, меня. Была только моя оболочка, измученная и потерявшая всякую привлекательность. 

Я вошла в тамбур, Вик мелькнул за спиной и двери вагона закрылись. Электричка едва заметно дернулась и поплыла по рельсам, набирая скорость. 

Я вдруг подумала, что Рихтер становится мне ближе и ближе, с каждым километром, с каждым оставшимся позади верстовым столбом. И с каждой минутой. Вот только я никак не могла представить, что будет, когда мы увидимся. 

Пока это было невозможно в принципе или просто невозможно далеко, я представляла встречу легко, как полное и абсолютное счастье. А сейчас, когда до нее оставались считанные часы, а, может, и минуты, мне было страшно. Страх начинался в висках и холодил их изнутри так, что голова начала болеть, как при простуде. Страх продолжался в шее, в груди, в животе и, кажется, даже не заканчивался вместе со мной, а тянулся следом бесконечным шлейфом. Мой страх. Он бы, наверное, затопил меня целиком, но я вспомнила — я люблю. Я люблю Рихтера. Рихтер любит меня. И это главное. А остальное, остальное как-нибудь сложится из того, что есть. Из любви, из страха, из возможности преодолеть любые преграды и невозможности превратиться ему и мне в кого-то другого, чужого и чуждого. 

— Контролеры! — шепнул мне в ухо Вик. 

Я подняла голову и увидела в углу вагона двух мощных теток в черной форме. Тетки подходили к пассажирам по очереди и проверяли билеты. У нас, конечно, билетов не было. Откуда бы? 

У меня тоскливо заныло под ложечкой. Вот сейчас они дойдут до нас — и что? Нас высадят посреди лугов и бездорожья? Или начнут проверять документы и убедятся, что мы сбежали из карантина и находимся здесь на птичьих правах? 

Но Вик держался уверенно. Он вытащил из кармана небольшую коробочку с прозрачной крышкой и сунул ее под нос первой тетке, которая к нам подошла. 

У нее изменилось лицо. Раньше оно было непроницаемым, как каменная глыба, теперь чуть побледнело и покрылось крохотными бусинами пота. 

— Это не билет, — чуть заикаясь сказала она и вцепилась в коробочку. 

Я подумала, что бы это ни было, вряд ли Вик сможет отобрать его обратно. 

— Это гораздо лучше, — ответил Вик вкрадчиво. — Это гораздо лучше, чем целая пачка билетов. 

Я думала, что контролерша разорется, но она посмотрела на Вика доверчивыми глазами маленькой девочки и кивнула. 

— Намного лучше. В тысячу раз лучше, — бубнил Вик монотонно, словно читал заклинание или пытался загипнотизировать тетку голосом. 

Судя по тому, что тетка молчала и кивала, ему это удалось. Но в этот момент подошла вторая проверяющая. 

— Что тут у нас? — спросила она, и по интонации стало понятно, что на мирный исход дела рассчитывать не приходится. — Подкуп должностного лица при исполнении… 

Она не договорила. Коллега ткнула ее локтем в бок и выразительно стрельнула глазами на коробочку. 

— Мамочки! — охнула вторая контролерша. — Откуда? Как? 

— С берега Илга, конечно, — спокойно ответил Вик. — В сезон цветения его открыли. На три дня. Мне хватило. 

— Подождите, — попросила первая контролерша. — Но вы действительно отдадите его нам? Просто так? 

— Ну почему же просто так? — пожал плечами Вик. — В обмен на билет. Даже на два билета. 

— Цветок… 

— Тише ты! — перебила вторая контролерша и быстро оторвала от рулона два прямоугольничка. 

— Забирайте! Тут до конечной. 

— Спасибо. А нам и нужно до конечной, — ответил Вик и улыбнулся улыбкой хорошего мальчика. — Надеюсь, эта маленькая история останется между нами? 

Тетки синхронно кивнули и уже обе вцепились в коробочку. Вик отпустил ее. 

— Пусть поможет. Но времени у вас немного. 

— Мы знаем, сколько у нас времени, — улыбнулась первая контролерша. 

И удивительное дело, ее лицо осветилось таким счастьем, как будто у нее сбылась давняя мечта. 

— Что это было? — спросила я, когда в вагоне снова остались только пассажиры. 

— Что-что, — проворчал Вик. — Цветок папоротника. 

 

*** 

— Объясни мне, что такое цветок папоротника? — попросила я. 

— А, так это очень просто. Трава такая. Можно собирать только в определенные дни на берегу Илга. Из нее омолаживающий крем делают. Женщинам нравится — страшное дело. Потому и зовут цветком папоротника — типа чудо настоящее. 

— А у тебя они откуда? 

— Сам собрал. Ну ты думаешь, я чем занимаюсь? Брожу туда-сюда просто так? Нет. У меня, считай, бизнес. 

— Ну и хорошо, — пожала плечами я. — А ночью ты пропал тоже из-за бизнеса? 

— Ночью меня остановила патрульная машина. Но там был отец той девчонки, с которой мы сюда попали. Он меня не сдал. Из-за дочки. Оставил ночевать у себя. Но про тебя я, уж извини, ему не стал рассказывать. 

 

*** 

Город был серым, как будто его нарисовал на газетной бумаге художник-график, но хороших карандашей у него не было и линии получались то неяркими, то кривыми, а то просто рвали бумагу, превращая асфальт и небо в полигон для трещин. 

Мы шли, щурясь от непривычного едкого света, падающего с неба, будто бы и не солнечного, потому что солнца не было видно, а искусственного, напоминающего освещение в кабинете зубного врача. У меня даже во рту появился привкус временной пломбы и ваты и захотелось сплюнуть лишнюю слюну в эмалированное корытце, подставленное медсестрой. Но никакой медсестры под боком не оказалось, корытца тоже, а плевать себе под ноги я так и не научилась. 

— Странное место, — сказала я. — Как будто в нем пропадают цвета. 

— Город как город, — пожал плечами Вик. — Просто пасмурно сегодня. 

Я видела, что ему не по себе, но он изо всех сил старается не показывать этого. А я не могла понять — что его пугает, что не так. Если бы я раньше была здесь, то, наверное, о чем-нибудь догадалась бы, но я в первый раз в жизни шла по широкой серой улице, рассматривала то высокие, то крохотные — на полтора этажа — серые дома и пыталась представить дом, где все это время жил Рихтер. И как он тут жил, без меня. 

Людей на улицах было мало, но все-таки они шли, кто торопливо, не глядя по сторонам, будто опаздывая на важное дело, кто прогулочным шагом, рассматривая нас, как диковинных зверей. 

— Слушай, — не выдержала я, когда четвертый по счету прохожий так изумился, встретившись со мной взглядом, что разинул рот. — Что в нас не так? Чем мы от них отличаемся? 

Вик криво усмехнулся. 

— А ты еще не поняла? 

Я помотала головой. 

— Ну я хромаю. 

Он прихрамывал совсем чуть-чуть, как будто просто натер ногу и теперь мозоль мешала ему идти нормально. 

— А ты… 

Он посмотрел на меня и не договорил. 

— Смотри! 

Я увидела рекламный стенд, а на нем огромную афишу. 

Мне стало так страшно, что я замерла и вдруг подумала — не смогу. Не смогу ничего больше — ни шагнуть вперед, ни прикрыть глаза, ни сказать хоть что-нибудь, ни заплакать. Останусь здесь, без движения, без дыхания, без жизни. Сначала прохожие еще будут меня замечать и осторожно обходить, но со временем фигура начнет терять цвет, очертания — расплываться, как становятся бесформенными любые силуэты в наступающей темноте. Только виновата в моем исчезновении будет не темнота, а застывшее время и пространство, которое в этом времени не может существовать. 

— Узнала? — спросил Вик. 

Кажется, он не заметил, что со мной творится неладное. Просто подумал, наверное, что я увидела лицо близкого человека и хочу помолчать. 

Да, на афише было лицо самого близкого мне человека. Единственного. Любимого. Его нарисовал удивительный художник, почти не исказив черты, но мне казалось, что Рихтер горит. Горит изнутри и освещает все, до чего может дотянуться. Не рукой дотянуться — взглядом и светом. Там были всего три краски, вернее, две. Черная и алая. Третьей была белая, но ею просто притворялась белизна бумаги. 

Растрепанные черные волосы — то ли волны, то ли густые осенние тени. Черные глаза — распахнуты так, что я никогда не смела отвести взгляд первой. И алые отблески, скупые, краткие, но попадающие в самое больное. 

Это был Рихтер. Мой. Тот, без которого я не могла жить, но как-то жила уже бессчетное количество дней. И чужой. Потому что под пальцами у него разбегались клавиши. Мой Рихтер близко не подходил к фортепиано. У него были сломаны пальцы. Давно и безнадежно. Он не мог играть. Он никогда не стал бы выступать. Никогда. 

А здесь висела афиша. С афиши смотрел Рихтер. И то ли это было какой-то новой правдой, к которой мне еще придется привыкать, то ли непонятно кем и зачем устроенной мистификацией. 

— Это он, — сказала я Вику. — Но он не может играть. 

Вик посмотрел на меня с жалостью. 

— Он не мог играть, — объяснил мне, как малолетней дурочке. — Там. А здесь может. 

— То есть, как? — еле смогла выдавить из себя я. 

— Здесь другой мир. Здесь твой Рихтер может играть. У меня нет хронического бронхита. Но любой из нас может заболеть местной болезнью. Хотя, тебе же недавно сделали октовакцину? 

— Да, — кивнула я. — Рихтер заставил. 

— Значит, ты не заболеешь. Он был прав, конечно. Мне просто нельзя, у меня аллергия. 

— И здесь, и там? — настороженно спросила я. 

— Нет, только там. Но здесь нет октовакцины. Она здесь не живет. Вот такие дела. 

Я кивнула, сделав вид, что понимаю. А ничего я не понимала, на самом-то деле. Совсем ничего. Значит, здесь сломанные пальцы Рихтера не мешают ему играть? То есть, самое страшное, что случилось с ним в той, прежней нашей жизни как будто и не случилось? 

— Ты, наверное, хочешь на концерт? — спросил Вик. — Но билеты мы уже не достанем. Поэтому — увы. Ничего, пойдешь с ним на следующий. 

У него чуть-чуть потускнели глаза. 

— В общем, можешь посидеть вон там, в парке. Концерт длится полтора часа. Не так уж долго и ждать. 

Не так уж долго и ждать — эхом отозвалось у меня в голове. Если сравнить с тем, сколько я ждала. И жду. 

— А ты? — спросила я у Вика. 

— Я? — он пожал плечами. — У меня тут немножко своих дел. Собрать цветки папоротника, обломки рогов единорога — все такое. 

Я не поняла, шутит он или говорит серьезно, но ни глаза, ни губы у него не смеялись. 

— А как мы встретимся? — спросила я. 

— А зачем? — удивился Вик. — Я же привел тебя к нему. 

— А обратно? Как я попаду обратно? 

Вик посмотрел на меня как на привидение: 

— Погоди, я не понял. Ты что, хочешь вернуться? Я тебя уверяю, что твой Рихтер точно не захочет. Зачем ему? Тут не совсем, как у нас, но тоже нормальный мир. Зачем ему возвращаться туда, где он не может самого главного? 

Я слушала Вика и понимала, что он совершенно прав. Он прав, а я — идиотка. Зачем Рихтеру возвращаться в наш мир? Только потому, что я не могу остаться здесь? 

А я этого действительно не могла. Вик просто не знал, что октовакцина не только защищает от местной лихорадки и семи других смертельных болезней. Организм к ней привыкает и становится почти безнадежно уязвим, если ее не повторять, хотя бы раз в месяц. Зато даже Вик знал, что здесь она не живет. 

 

*** 

Я сидела на серой деревянной скамье и смотрела в серое небо, насквозь пропитанное дождем. Оно было похоже на губку, которую опустили в воду, а потом вынули и подняли повыше. И вот сейчас вода еще держится в мелких порах, а еще через несколько мгновений прольется сплошным потоком. Правда, я провела в парке не меньше получаса, а вода не проливалась. Просто небо казалось все более темным и будто бы опускалось ниже. 

Вдруг я подумала, что не спросила у Вика, а что будет, если я попаду под дождь здесь. Меня снова понесет из одного мира в другой? Или все останется по-прежнему, только вымокну и стану похожа на ощипанную курицу? 

Мне не хотелось проверять. Приблизиться к Рихтеру настолько и позволить какому-то дождю нарушить все планы — это безумие. Или непростительная беспечность. Или чудовищное невезение. 

С первыми каплями дождя я вскочила со скамейки и побежала к подъезду концертного зала. Пусть у меня не было билета, а значит и шансов попасть внутрь, но укрыться от дождя под широким козырьком едва ли кто-то мог мне запретить. 

Я почти добежала до спасительного укрытия, но нога вдруг соскользнула с асфальта и попала в яму, которую я и не заметила. Не заметила раньше, а теперь пыталась вырваться из нее и ругалась всеми известными мне ругательствами на всех языках всех миров. Впрочем, их было совсем не так много, как могло бы показаться. 

Дождь становился все сильнее. У меня промокла спина и волосы. Мне было страшно, но с каждой минутой страх отступал, потому что раз до сих пор я осталась здесь, значит, скорее всего, останусь и дальше. Иначе бы уже унесло. Наверное или даже наверняка. 

— Ну ты орешь! 

Голос Вика прозвучал за спиной, насмешливый, но будто бы и радостный. 

— А что мне делать? — огрызнулась я, показывая застрявшую ногу. 

— Н-да, — вздохнул Вик и открыл надо мной зонтик. 

Почему-то зонт не только спас от холодных капель, но я перестала чувствовать и ветер. И вообще, мне стало тепло, словно прямо на улице кто-то включил обогреватель. 

Я подняла голову, чтобы выяснить, что происходит, но увидела только купол зонта. Впрочем, он тысячу раз стоил того, чтобы на него посмотреть. На черном бархатном фоне в немом поклоне надо мной чуть согнулись фигуры звездочетов в высоких колпаках и русалок с серебристыми хвостами. Они были похожи друг на друга как близкие родственники и в то же время отличались так, что перепутать одного звездочета с другим или одну русалку с соседкой было невозможно. У каждого из них было свое выражение лица — смеющееся, грозное, плачущее, отрешенное. Но каждый и каждая из них, не отрываясь, смотрели на меня. 

— Какой странный зонт, — сказала я, оборачиваясь на Вика. 

Вик стоял в плаще с островерхим капюшоном, и капли дождя текли по капюшону и дальше, вниз, оставляя темные неровные полосы. А зонт он держал в сильно вытянутой руке, словно боялся ко мне приблизиться на лишний сантиметр. 

— Это тебе передал Рихтер, — ответил Вик. 

— Как? — подскочила я. 

В прямом смысле подскочила и вытащила ногу из ямы. Только обувь чуть поцарапалась. 

— Ты видел Рихтера? Ты его видел, а я как дура сидела в парке? И мокла под дождем? И торчала тут с ногой в яме? 

Мне хотелось стукнуть Вика или, по крайней мере, ругаться всеми известными словами уже не в пустоту, а на него. 

— Так получилось, мы кое-чем с ним обменялись, — уклончиво ответил он. — Я случайно попал в гримерку. И рассказал ему про тебя.  

— И что? — чувствуя, что сейчас сяду на асфальт, спросила я. — Что он тебе сказал? 

— Просил подержать над тобой зонт. Чтобы ты точно не смылась до конца концерта. 

— Я сейчас так смоюсь! — начала было я, чувствуя, как бешено начинает биться кровь в висках. 

Начала и замолчала.  

Из главного подъезда концертного зала вышел Рихтер. Один. Вышел и опустил взгляд. 

 

 

Глава седьмая 

Ты и я нарисованы кистью одной 

 

Рихтер шел мне навстречу, но смотрел себе под ноги, как будто там было что-то важное. Такое, что нельзя не разглядывать. А меня как раз можно. Ничего интересного. Он же сам от меня ушел. Сам. А я понеслась за ним через пространство и время. А может, через время и пространство. Кто его знает, что там было важнее, что на первом месте, а что на втором. С этими местами часто ничего не поймешь. Это в моей жизни на первом месте всегда был Рихтер. А в его, понятное дело, что не я. Иначе бы он остался. 

Мне казалось, что эти секунды, пока нас разделяло какое-то расстояние, будут длиться вечно. И он никогда до меня не дойдет. Он не дойдет, а я буду стоять и ждать. И умирать от страха, что он пройдет мимо. Хотя как уж — пройдет? Ему же Вик все рассказал. Вик рассказал, а он передал мне зонтик. Я еще раз взглянула на звездочетов и русалок. Так вот ты какое — счастье. 

Русалки улыбались настороженно, почти как я. Звездочеты опустили глаза, почти как Рихтер.  

Что-то будет, что-то будет — выстукивали их сердца. А может, и не сердца вовсе. Может, кровь у меня в висках. Откуда взяться бьющимся сердцам у нарисованных фигур? А я еще была живой. Вроде бы. 

Он подошел так близко, что я почувствовала запах его шампуня. И чего-то еще — горьковатого, терпкого, проникающего насквозь. 

— Ангелина, ты не любишь обниматься, — сказал он, — но сегодня придется потерпеть. 

Я хотела возмутиться, что за ерунду он придумывает, но через мгновенье оказалось, что я крепко прижата носом к его рубашке. И почему-то мне совсем расхотелось говорить. 

Я думала, что увижу его и умру. Сначала. Потом я решила, что не увижу и умру. Был еще промежуточный вариант, несчастный и пораженческий, о котором не хотелось сейчас вспоминать. Но он, конечно, тоже вспомнился: не увижу и не умру. 

А получилось так. Увидела. Осталась живой. И даже, кажется, успела услышать, как бьется его сердце. Что-то быстро оно билось. Да и мое тоже. Но это были их дела, сердечные, а не наши. 

А мы ушли из времени и из пространства, или время и пространство ушли из нас.  

 

*** 

Нас как будто накрыло волной и несло неизвестно куда, но мне было почти хорошо, а как было ему, я не знала. И чтобы заглушить тревогу, говорила без конца. 

— Когда я говорю мальчишкам «нет», они почему-то предпочитают этого не слышать. 

— А ты точно говоришь «нет»? 

— Точнее некуда. Но это не самое плохое. Самое плохое, что когда я пытаюсь сказать «да» тому единственному человеку, которого люблю, он тоже не слышит. 

— Может, ты тихо говоришь? 

— Или на другом языке, да? На женском. Взрыв эмоций и никакой логики — пойми тут, что имелось в виду. 

— Я бы понял. 

«Когда? — подумала я. — Когда уже это произойдет? Когда ты поймешь без всяких «бы» Или не надо? Или все и так хорошо? Вот ты, вот я. Вот мы разговариваем. Час, два, три. Чего мне еще? А то вдруг все кончится, и мне останется только — даже не знаю что. Ничего хорошего». 

И я решила, что могу сделать только одно — сменить тему. 

— Это правда, что со временем желания меняются. Сначала я хотела, чтоб ты меня увидел в том платье. Потом хотела, чтоб ты меня увидел… 

— Без того платья? — как будто испуганно перебил он 

Я кивнула.  

— Как же я тебя ненавижу, — сказала и улыбнулась. 

Он посмотрел странно. 

— В смысле, тьфу — люблю, — быстро поправилась я. — Ну ты же понял, что я оговорилась? Может девушка оговориться? 

Он все еще смотрел, спокойно, почти весело, но мне показалось, что вот сейчас он встанет и уйдет. И я ничего не смогу сделать. 

Почему-то в «ненавижу» он поверил в ту же секунду. И в то, что мне может понравиться кто-то другой. А в «люблю» не верил — страшно представить, сколько. 

А я любила. Может быть, даже это и был тот единственный раз в жизни, когда я действительно любила. 

— А вот любовь — она для чего? Чтоб было хорошо или чтоб помучиться? 

— Конечно, чтоб хорошо! Помучиться. 

— На самом деле, любовь — это хорошо. По крайней мере, моя к тебе. А, скажем, моя к нему — это никак. Потому что ее нет.  

Я тебя все равно буду любить. Только тихо. Нет, громко тоже можно, но ты вряд ли так захочешь. А я чего хочу? Вот. В этом весь ужас. Я не знаю, чего хотеть. Так, чтобы реально. То есть, знаю, конечно. Чтобы ты был. И чтобы эти дожди закончились. 

А ты так изменился. Нет, ты — это все равно ты. Да, самый красивый, самый умный, самый настоящий. Кстати, у тебя губы как будто — а, неважно. Я же сказала, что буду любить тихо. 

Ответ на все мои вопросы напрашивался сам собой «А мы пойдем с тобою погуляем по трамвайным рельсам»1, но я подумала — нет. Не хочу видеть землю на его подошвах. Ни на чьих не хочу. Хочу солнце, снег и море. И не на подошвах. И тут же вспомнила вечные слова: «Я так надеялась, что все закончится хорошо». Ага, закончится. Ага, хорошо. А дальше что? Живи и помни? 

 

*** 

— А если этот мир правильный? — спросила я. — У тебя же все хорошо, правда? И меня ты не помнишь. Ну не помнишь, я же вижу. Так зачем тебе уходить? 

Он посмотрел на меня и усмехнулся: 

— А если я хочу посмотреть? 

— Да на что там смотреть-то? 

— Ну ладно, почувствовать. 

— Что? — почти заорала я. — Боль? Страх? Бессилие? 

— Нет, зачем. Почувствовать, как я тебя любил. 

— Да может, ты и не любил вовсе? Может, я все придумала? 

— Вот и посмотрим, — сказал он очень серьезно и раскрыл надо мной свой зонт. Звездочеты усмехнулись. Русалки всхлипнули. Чернота стала чуть прозрачней и призрачней. 

 

 

Часть вторая 

Феликс и Тюша 

 

Глава первая 

«Гремучая» 

 

— Тюша, ты знаешь, что такое сверхлень? Это когда ты полгода умираешь по своему Аркадию, но тебя не поднять, чтобы помыть колеса у чемодана, который он завтра тебе понесет. 

Мама вздохнула и отодвинула клавиатуру. Она была у нее стильная, с красной подсветкой и бесшумно нажимающимися кнопками. Тюша бы тоже от такой не отказалась, но две одинаковых клавиатуры в квартире — плохая идея. Еще можно красить волосы в один цвет или губы одной помадой. Мама говорила про такое — как из общежития. Тюша с трудом представляла себе, что такое общежитие и почему там все должны были краситься в один цвет, но это ее не сильно беспокоило. Были проблемы важнее. 

— Мам, Аркадий не понесет, — призналась Тюша. — Он вообще, не поедет меня провожать. 

— Как не поедет? — удивилась мама. — У вас же любовь до гроба, а ты уезжаешь на три месяца. 

— Считай, что гроб уже того. 

— Что?! 

— Гроб любви, — хмыкнула Тюша и почувствовала, что губы ее не слушаются, а из глаз вот-вот хлынет. — Мы расстались. 

— Приехали, — вздохнула мама. — Вот так — раз и навсегда? 

— Да, — кивнула Тюша и вдруг разозлилась. — Ты же рассталась с папой вот так — раз и навсегда. А я — твоя дочь, между прочим. 

Мама посмотрела на Тюшу странным долгим взглядом. 

— А ты — моя дочь, между прочим, — медленно повторила она и вдруг будто приклеила к лицу улыбку. — Ну и хорошо! Не нужны нам никакие мужики. Тем более, что Аркадий никогда тебе не подходил. 

— Но он же тебе нравился, мам! Ты говорила, что он надежный. 

— Значит, я ошиблась. Надежные не бросают. Или это ты его бросила? 

Тюша посмотрела на маму и всхлипнула. 

— Сначала он был надежным, а потом надежности не хватило, да? — спросила мама. 

— Это она виновата, — прошептала Тюша. — Она лезла к нему, все время лезла. Без стыда и совести! 

— Она к нему лезла, а он не останавливал. 

— Он сначала останавливал. А она все лезла и лезла. Я бы тоже могла, наверное, но мне так стыдно. 

— Даже не думай. Если так поступать стыдно, зачем? Чтобы привлечь внимание? 

— Да. Она же привлекла. Она писала ужасное. Про — ну я даже не могу сказать, про что. 

— И не нужно, Тюш. Люди бывают очень разные, такие тоже. 

— Но все считают, что она хорошая! 

— Кто все? Аркадий? 

— И Аркадий, и еще там — из нашего класса. 

— Так бывает, к сожалению. Ты правильно сделала, что ушла. Ты же ушла из их компании? 

— Да. 

— Я однажды никак не могла уйти. И меня засасывало, как в болото. 

— А рассказать, мам? Ему нельзя рассказать то, что я про нее думаю? 

— Я однажды попыталась. Лучше не стало. Кажется, он решил, что все наши проблемы из-за ее чувств к нему, и ему это тешило самолюбие. Он же не знал, что у нее были совсем другие цели. 

— Какие? 

Мама прикрыла глаза, как будто пыталась что-то вспомнить. Или, наоборот, забыть. 

— Она приехала из другого города и хотела остаться в нашем любой ценой. 

— Что уж такого особенного в нашем городе? 

— Сейчас — ничего. Понимаешь, просто есть люди, которые считают, что если они идут к своей цели, то любая помеха на пути — это просто помеха, которую нужно отодвинуть. А не человек или чувство. Обычная досадная помеха. 

— И чем все кончилось? 

— Не знаю, Тюш. Для меня все кончилось тем, что я встретила твоего отца. 

— А потом вы и с ним разошлись. 

— А потом мы и с ним разошлись, но вовсе не из-за подружек. 

— А из-за кого, мам? — Тюша вскочила с дивана. — Вы никогда мне толком не объясняли. А я имею право знать? 

— Мы объясняли, — вздохнула мама, — просто причина не казалась тебе уважительной. Ладно. Завтра приедем к отцу, поговоришь с ним. 

 

*** 

В «Гремучей» было хорошо. Тихо. Тюша любила эту тишину, совсем не похожую на городскую. В городе тишина появлялась, только если все было плохо, и они с мамой умолкали и даже какой-нибудь фильм не хотели включить. А здесь тишина была правильной, не мучительной, а наоборот, успокаивающей. 

Тюша понимала отца, который уехал сюда. По крайней мере, летом понимала. Зимнюю «Гремучую» она видела всего однажды, и та показалась ей мрачной и страшной. Еловый лес с камнями и мхом зимой смотрелся не сказочно, а как из фэнтези про злых колдунов. 

— Пап, а ты не боишься? — спросила тогда Тюша. 

Отец расхохотался в ответ. Он в тот ее приезд, вообще, часто смеялся и выглядел в сто раз веселее, чем обычно. Может быть, свежий воздух пошел на пользу? Или то, что они с мамой больше не были рядом? 

— А вы не боитесь в городе? — спросил почти серьезно. 

— Мы привыкли, — вздохнула Тюша. 

— И я привык, — кивнул отец. 

И вот тогда она поняла, что отец не вернется. До этого Тюша почему-то верила, что может быть, когда-нибудь он приедет к ним с мамой, и все будет по-прежнему. А теперь поняла: не станет. 

Зима прошла. И весна прошла. Отец сидел в «Гремучей» безвылазно, как будто его привязали. Звонил иногда Тюше, спрашивал, как у нее дела. А разве расскажешь — как, если связь плохая, то и дело пропадает, и шуршит в трубке что-то, словно мировой океан? Поэтому она отвечала односложно, но отец и не настаивал. Нормально так нормально. Чего же еще? 

Сначала Тюша с мамой думали, что приедут к отцу на неделю, а потом решили — нет, останутся до сентября. Пособирают чернику в лесу. Может быть, даже найдут землянику на островах. Правда, где ягоды, там и комары, но Тюша уже выросла и не боялась их до истерики, как раньше. Теперь она боялась пауков. И змей. И девчонок, которые притворяются подружками, а сами уводят чужих друзей. Ладно, что Тюша, в самом деле? Аркадий — взрослый человек. Четырнадцать лет, паспорт дают. Взрослых не уводят. Уводят малышей. Если он ушел — значит, сам захотел. 

Тюша зачем-то представила его таким, каким видела в последний раз. Лохматого, с блестящими глазами и чуть-чуть несимметричной улыбкой. Он всегда как будто стеснялся, что улыбается, и кривил губы. «Что у него с лицом?» — осторожно спросила у Тюши мама, когда увидела Аркадия в первый раз. «Ничего, — ответила Тюша. — Он просто смущается». Мама кивнула и больше вопросов не задавала. Она была очень деликатной мамой, на самом-то деле, и никогда не мучила Тюшу лишними вопросами. Чаще Тюша ее мучила, но не нарочно, а просто никак не могла привыкнуть, что раньше можно было спрашивать и у мамы, и у папы — поровну, а теперь дома осталась одна мама. Для всех вопросов, для всех ответов. А папа только по телефону, с коротенькими позывными: «Как дела? — Нормально». Или паролем, что ли? Вечно одним и тем же, потому что пароль меняют, чтобы не узнали враги, а их с папой пароль никаким врагам не был нужен. У них и врагов-то не было. По крайней мере, про папиных врагов Тюша не слышала ни разу в жизни, а ее врагом могла считаться только новая девчонка Аркадия. Вернее, даже не она, а сам Аркадий. Потому что это он был во всем виноват — казался надежным, а потом надежности не хватило. Правильно мама сказала. 

Ладно, будем считать, что нет на земле никакого Аркадия. Нет и не было. И поэтому думать о нем — глупо. Может быть, потом, когда будет не так больно вспоминать. Его прическу, улыбку, его фразочки и его — так, ну все. Сама же себе сказала: хватит вспоминать. 

А интересно, папе тоже не хватило надежности? Хоть это вряд ли. Если так, он жил бы сейчас с какой-нибудь теткой, а он живет один, в лесу. У него только собака Несси и три кота: Мурзик, Рысик и Батон. Вот и вся компания. Никак не тянет на новую семью. 

«А вот пойду и спрошу!» — решила вдруг Тюша. 

Что она, в самом деле? Чужая? Маленькая? Не имеет права знать? Потому что мамины робкие «не сошлись характерами» и «папа любит природу, а я город» звучали младенческим лепетом. Что они, пятнадцать лет назад, когда женились, не знали, что папа любит ходить за грибами и плавать на лодке? Ага, как же. Тюша сто раз видела фотографии, на которых мама вместе с папой собирала боровики и ловила щук и выглядела счастливее, чем в самом городском городе. 

Тюша перевела дыхание и быстро пошла к папиной сторожке. 

Чтобы дойти до двери, нужно было перелезть через два бревна, пройти по вкопанному в песок мостику или выбрать прямую и короткую дорогу — через кусты. Тюша и выбрала. 

Кусты оказались на ощупь куда более колючими, чем на взгляд, и почему-то шипели. Вернее, сообразила Тюша почти сразу, вряд ли кусты могли шипеть. А вот, например, спрятавшаяся в них змея — запросто. 

— Ой! — пискнула Тюша и вспомнила, что она в босоножках. Самое то для лазанья по кустам, ага. Особенно, шипящим. 

Она замерла, пытаясь вспомнить, чего нельзя делать рядом со змеей. Шевелиться? Стучать? Подавать голос? Как назло, не вспоминалось ничего. 

«Ну и ладно!» — решила Тюша.  

Решить-то решила, но ноги почему-то перестали слушаться. Она честно хотела шагнуть вперед, а вместо этого качнулась на месте и, чтобы не упасть, схватилась за ветку. Усыпанную иголками, кстати. 

— Зараза, — прошипела Тюша. 

В принципе, не хуже змеи прошипела. 

— С чего это я зараза? — отозвались из куста. — Ты меня даже не видела. 

Тюша сперва ахнула, а потом хихикнула. 

Говорящих змей не бывает — это точно. Ну разве что та, которая увела Аркадия. Вернее, с которой он ушел сам. От Тюши. 

— Ни с чего, — быстро ответила Тюша. — Я думала, что в кустах не ты, а змея. А ты, кстати, кто? 

— Я-то Феликс. А какая змея? Гремучая? 

— Почему гремучая? — слегка испугалась Тюша. 

— Ну база-то как называется? «Гремучая». Зря, что ли? А вон и гремит уже. 

Тюша прислушалась. Сначала она решила, что Феликс шутит, потому что никаких необычных звуков не было. Но это только в первые секунды. 

— Гроза, — прошептала Тюша. 

— Гром на «Гремучей», — пошутил Феликс. — Самое оно же. 

— Тюша! — позвал отец. 

Он стоял на пороге сторожки и щурился от вспышки далекой молнии. 

Голос показался Тюше тревожным. Странно. Подумаешь, гроза. Тем более, где-то далеко. 

— Иду! — крикнула она в ответ и повернулась к Феликсу. — Ты со мной? 

Он кивнул и зачем-то взял ее за руку. Пальцы оказались сухими и теплыми. Даже горячими. 

— Ты всегда ходишь за ручку? — спросила Тюша со всем ехидством, на которое была способна. 

— Нет, только с маленькими девочками по лесу, — спокойно ответил Феликс. — Чтобы не заблудились. 

— Тут не лес, — проворчала Тюша, но руку не отняла. — И я не маленькая, вообще-то. Просто у меня рост такой. 

— Какой? 

— Ниже среднего! 

Отец спустился с порога — такой же, как обычно, только лицо чуть бледнее. Правда что ли волновался за Тюшу? 

— Пап, мы тут, — сказала она. 

Отец кивнул и распахнул дверь пошире. 

— Заходите. Сегодня правило: всех впускаю, никого не выпускаю. 

— Боишься, что промокнем? — хихикнула Тюша. 

— Считай, что так. 

— Но дождь даже не начался еще! 

— Когда начнется, поздно будет, — ответил отец и посмотрел странно. 

Как будто до сих пор боялся за Тюшу. Как будто она была маленькой девочкой, а он ее потерял. 

 

 

Глава вторая 

Одна дождинка — еще не дождь 

 

— Мы долго тут будем сидеть? — не выдержала Тюша. 

Ее бесило, что отец запер их в избушке, а сам куда-то сбежал, да еще и маму взял с собой. Тюша видела в окно, как они садились в катер. Мама была в длинном зеленом плаще, даже не туристском, а военном, кажется. И папа был в таком же, только подлиннее. Вот куда их понесло, если гроза совсем близко? В грозу нельзя быть на воде — опасно. И уж кому, как не папе с мамой это знать. Они и Тюше сто раз объясняли, с детства. Тюше объясняли, а сами собрались как на пожар, и отчалили. Только мотор взревел. 

— Ну а что? — осторожно спросил Феликс. — Погода вон — так себе. Чего не посидеть-то? Хочешь, я чай заварю? 

Тюша фыркнула — вот ведь спокойный выискался. А вообще, ладно. Пусть заваривает. Все равно пока совершенно непонятно, чем заниматься. Никакой сети на «Гремучей» отродясь не было — ни интернета, ни чтоб позвонить. По вечерам отец уходил на гору, поближе к вышке и звонил оттуда. 

Феликс ушел, громко топая, а потом вернулся с двумя разномастными чашками в руках. 

На Тюшиной был розовый цветок, на его — пятнистая щука и два окуня. 

Тюша заглянула — ее чашка оказалась пустой. 

— А где чай? — спросила она нетерпеливо. 

— Заваривается, — успокоил Феликс. — Я бы еще листьев нарвал. Тут смородина есть, малина. Даже земляника, кажется. Но раз нам сказали не выходить — не будем. 

— Ой, да ладно тебе! — фыркнула Тюша. — Далеко, так и быть, не пойдем. Но здесь-то, на «Гремучей» можно, наверное, погулять? Или ты трусишь? 

— Я — что? — медленно переспросил Феликс. 

И Тюша испугалась. Потому что лицо у него побледнело, глаза стали холодными и темными, как обломки подводных камней, а губы собрались в суровую нитку. 

— Ты ничего, — на всякий случай пробормотала Тюша. 

Но Феликс, кажется, не расслышал. 

Он смотрел на Тюшу этими новыми глазами и как будто не узнавал. 

— Я ничего не боюсь, поняла? — сказал он наконец. — Если бы я чего-то боялся, от меня давно бы ничего не осталось. Или осталось то, на что смотреть противно. Еще в детском саду. Ты ходила в детский сад? 

Тюша быстро помотала головой: 

— Нет. Меня мама дома оставила. Она сама дома работала, и они с папой решили, что так будет проще. 

— Тебе повезло, — кивнул Феликс. — Так, действительно… 

Он замолчал, подбирая нужное слово. 

— Так действительно проще. 

Кажется, ничего нового не нашлось, и ему пришлось удовлетвориться Тюшиной формулировкой. 

— Да что такого ужасного в детском саду? — возмутилась Тюша. — У меня все подружки ходили. Им нравилось. Утром приходишь. Там играешь, гуляешь, спишь, ешь, а потом домой. Все! 

— Ну это у них все. У меня-то садик был круглосуточный. С пятидневкой. 

Феликс сказал и криво усмехнулся. Может, пожалел, что вообще про это заговорил. 

— Как круглосуточный с пятидневкой? — растерялась Тюша. 

Она знала, что в школе бывает пятидневка и до сих пор не могла понять, хорошо это или плохо. С одной стороны хорошо, потому что выходных два, а не один. А с другой — так себе, потому что каждый день по восемь уроков. С ума сойти можно. Особенно, если шестым уроком физкультура, а седьмым и восьмым две алгебры или истории. 

Но в садике-то, похоже, была совсем не та пятидневка. 

— Это что, — начала Тюша, — тебя туда приводили на пять дней? С ночевками? 

— Ага, — кивнул Феликс. — Приводили в понедельник, забирали в пятницу. И живи, как хочешь. Хорошо тем, кто нормально мог со всеми дружить. Я не мог. 

— А почему? 

— А потому что им не нравилось мое имя. И фамилия. И вообще — они-то все пришли в сад одновременно, а я на год позже. Я чужой был. Новенький. 

Тюша испуганно посмотрела на Феликса. 

— Да что плохого в твоем имени? 

— Ничего. 

— И в фамилии ничего. 

Тут Тюша сообразила, что фамилию Феликса она не слышала, и ей стало чуть-чуть не по себе. Он же сейчас об этом вспомнит, и неизвестно, что подумает. Может, решит, что она издевается? 

Тюше ужасно не хотелось, чтобы он так подумал. 

— Да знаю я, — сказал Феликс. — Им было бы любое смешно, наверное. 

— Слушай, — Тюша посмотрела на Феликса по-другому, — а если так, то они просто были плохие, да? 

Он пожал плечами. 

— Вряд ли все могли быть плохими. Маленькие просто, глупые. А воспитательница… 

Глаза у Феликса сузились и превратились в черные щелки: 

— Ну есть люди, короче, которым с детьми нельзя. Вот ей было нельзя. 

За окном громыхнуло. Тюша вдруг поняла, что в комнате почти темно. 

— Сейчас начнется, — сказала она, хоть Феликс и сам, кажется, сообразил. 

Трудно было не сообразить. 

— Чайник вскипел, — вспомнил Феликс, вышел и через пару минут вернулся с белым электрическим чайником. — Видишь, он маленький. Я сначала, чтоб заварить, вскипятил, а теперь уже, чтоб заварку было чем разбавить. 

— А думаешь, в грозу можно? — спросила Тюша. 

Ей нравилось, что Феликс сам заваривает чай и ходит с чайником, а не предлагает ей этим заняться. Это было непривычно, но приятно. 

— Чай-то пить? — уточнил Феликс. — Не, ты что? В грозу можно сидеть под кроватью или в шкафу. И не шевелиться. 

За окном снова громыхнуло. Как будто на железный лист бросили камней. 

— Что-то сильная сегодня она, — вздохнула Тюша. 

Ей стало тревожно. За родителей, за себя, за Феликса. Вроде еще утром она его знать не знала, а сейчас никого ближе и не было. 

Молния осветила комнату ярче люстры. Тюша увидела хлопья пыли в углу, трещину в стене, похожую на устье реки, и тонкий белый шрам на руке у Феликса. Она успела все рассмотреть за мгновение, словно это мгновение растянулось и стало длиннее в несколько раз, чем любое другое. 

А потом свет погас и загремело со всех сторон. Гром звучал на таких низких частотах, что у Тюши заложило уши и она прикрыла их ладонями. 

Феликс остался на месте, как был, и не пошевелился даже. 

Когда гром стих, Тюша схватила чашку и сделала глоток. Она не заметила, как Феликс успел налить чай, но хорошо, что успел. В горле пересохло, и горячего хотелось нестерпимо. 

Это был хороший чай, правильный. Крепкий, сладкий, обжигающий. У Тюши редко получался такой. У нее, вообще, руки росли не совсем из того места. Готовить она не умела, телефоны ломались раз в месяц, а телевизионные пульты не слушались принципиально и включали любую программу кроме той, которую хотела посмотреть Тюша. Даже пульт, управляемый голосом, на Тюшин голос не реагировал почему-то. 

Новая вспышка осветила комнату. Тюша поставила чай на стол. Феликс, наоборот, взял чашку и сделал первый глоток. А потом охнул, будто обжегся и уставился на свои колени. 

На улице начался дождь. Сильный. Он согнул ветки и цветы в клумбе у двери, осыпал темными пятнами доски забора и бил в окна.  

Между кустами сирени Тюша различила чью-то фигуру. Сначала видно было плохо, потом — лучше и лучше. Этот человек был ей знаком. Тюша видела его вчера, когда приехала. Отца не было дома, и постоялец из ближнего к реке дома — Виктор помогал им с мамой разгружать вещи. Тюша его сразу запомнила, потому что первым делом он отобрал у нее рюкзак, а вторым — сумку с ноутбуком. Не слишком тяжелую, но все равно за время дороги из города успевшую надоесть до смерти и даже натереть мозоль на ладони. Наверное, только Тюша могла так легко стереть в кровь кожу, больше никто. 

Виктор пробирался к сторожке. 

Снова сверкнула молния, ударил гром. Изображение в окне стало нечетким и поплыло, будто на экране сломанного телевизора. А потом Виктор исчез. Исчез, как не было. 

Тюша смотрела туда, где только что темнел плащ, а теперь остались только ветки и мокрые блестящие листья. 

— Куда он делся? — спросила Тюша шепотом. 

— Кто? — не понял Феликс. 

— Виктор! Виктор шел сюда! А потом исчез. Ты что, не видел? 

Она оглянулась на Феликса. Он смотрел не в окно. Он смотрел в чашку, как будто на поверхности чая происходило что-то интересное до невозможности. 

— Я не видел, — ответил Феликс ровным голосом. — Я и Виктора-то никакого не знаю. 

— Как не знаешь? — подскочила Тюша. — Ты здесь, вообще, сколько живешь? 

— Два дня. Мы с отцом приехали и живем. Толком еще не были нигде. У меня даже удочка не собрана. 

— А твой отец где? 

— Он утром уехал. Утром уехал на острова, вечером вернется. 

— А ты почему не уехал с ним? — удивилась Тюша. 

Ей показалось это верхом идиотизма — остаться на базе, когда отец уехал на острова. Даже она, девчонка, никогда бы так не поступила. Ну вот только сегодня — и то, потому что папа ее просто оставил здесь, не спрашивая — согласна она или нет. 

— А я проспал, — объяснил Феликс. — Он встал в пять утра. А я думал, что тоже встану. Проснулся, но так было лень! И я не пошел с ним. Я решил, что вечером лучше пойду. 

— Ага, — кивнула Тюша. — Понимаю. 

Она тоже ненавидела вставать ни свет ни заря. Особенно в самом начале каникул, когда хотелось отоспаться и отдохнуть. Это потом можно будет хоть вставать с рассветом, хоть до него же не ложиться. 

Она отхлебнула остывшего чая и подумала, что они с Феликсом в равном положении. Родители на реке, а они тут, одни. Делай, что хочешь, живи, как знаешь. 

Дождь утих и гроза, судя по звуку, отползла на восток. 

Тюша и Феликс посидели минут пять молча, а потом Тюша не выдержала. 

— Слушай, давай выйдем, — попросила она. — Ну плащи наденем, зонт возьмем. Надо Виктора найти. Странно, что он так пропал. И страшно. 

Феликс поднялся со стула. 

— Ну пойдем. Не сахарные же. 

Тюша порылась в плащах, сложенных в маленькой комнате, и нашла синий, покороче, для себя. И для Феликса тоже нашла — темно-зеленый, с белыми кнопками, застегивающимися под горло. 

Она торопливо одевалась, как будто от этого зависело что-то очень серьезное. Может, и не жизнь, конечно, но как знать. Плащ, сапоги. Пояс завязать потуже. Капюшон надвинуть поглубже. Феликс вроде бы не спешил, но собрался раньше нее. Ну правильно, она всегда последняя. И на физкультуре, и на контрольной по алгебре. Судьба такая. 

Феликс дождался, пока Тюша затянет последний узел, и открыл дверь. Сразу же запахло мокрой травой и прелыми листьями, как будто была не весна, а самый настоящий сентябрь. 

Цветы распушились, стебли качались на ветру, листья шуршали, сбрасывая капли дождя. На земле расползались лужи. Темные, со странной красной кромкой. 

— Надо же, — удивилась Тюша. — Как из краски. 

Феликс посмотрел на лужу, перевел взгляд на Тюшу и медленно начал оттеснять ее обратно к сторожке. 

— Ты чего? — растерялась Тюша. 

— Не надо никуда ходить, — быстро сказал Феликс. — Не надо никого искать. По крайней мере, тебе. Сядь в комнате и сиди. 

— Всю жизнь?! 

— Пока дождь не кончится. 

— Да он кончился уже! Вон, еле капает. 

— Капает же. 

— И что? 

Феликс с шумом вздохнул: 

— Ты вот это красное в луже видела? 

— Видела. 

— А книжки про то, что было двадцать лет назад, читала? 

Тюша пожала плечами. Она не любила читать историческое. Фэнтези — с удовольствием. Про любовь — тоже можно. Но про давние времена — это же тоска зеленая! 

— Понятно, не читала, — правильно истолковал ее молчание Феликс и продолжил. — А мама с папой тебе ничего не рассказывали? 

— Чего — ничего? Про трудное детство? 

— Ну хотя бы. 

— А у них было легкое детство. Наверное. 

— Ну раз оба выжили, ты, в общем, права. 

Тюша подумала, что все-таки он ненормальный, и от страха ей стало мерзко и холодно. Она обхватила себя руками, чтобы согреться. И чтобы Феликс не заметил, как она дрожит. 

 

 

Глава третья 

Трое 

 

— Нет, ну я знала теоретически, — призналась Тюша. — Но я думала, что это просто страшилки. Знаешь, как бабушки в деревне рассказывают про колдунов? 

Феликс тяжело вздохнул. Ну да. Как про колдунов и вымерших динозавров. То ли было, то ли мама с папой придумали. Чтобы под дождем на даче не шлялась, ноги в лужах не мочила, и вообще — чем больше сидишь дома, тем спокойнее семье. 

Это у него, у Феликса очень долго не было семьи. Вернее, была, но ненастоящая. В настоящей семье тебя любят. И хотят с тобой разговаривать. И водят тебя в кино, кататься на лыжах и еще куда-нибудь. Да вот — хоть на рыбалку. И если ты болеешь, тебя жалеют и за тобой ухаживают, а не злятся и не ругают последними словами, что паршивец и рохля сам во всем виноват. Надо было носки теплые надевать, а не бегать в октябре с голыми щиколотками. 

Феликс, кстати, и не бегал. Почти никогда. А простужаться все равно простужался. Обычно у него сперва начинало болеть горло, не очень сильно, но гнусно. Еда становилась противной и от вкусного в горле щипало и жгло, а от молока, например, или каши — ничего. Приходилось есть кашу с молоком, а Феликс еле терпел и то, и другое. 

К вечеру поднималась температура и ломило кости. А может, и не кости, а мышцы. Феликс точно не знал. Но шевелиться было больно, да и сил особо не было. 

Потом появлялся насморк. Феликс знал, что бывают капли, которые можно закапать в нос и хоть ночью спокойно спать. Но ему не разрешали пользоваться этими каплями. Говорили: они вредные — сужают сосуды. И Феликсу приходилось дышать ртом, потому что нос был забит безнадежно — не продохнуть. Пока он дышал ртом, в горле скребло и першило, а потом начинался кашель. 

Обычно вся болезнь длилась неделю, но иногда что-то шло не так, и она затягивалась.  

Долго болеть было невыносимо. К компьютеру Феликса не пускали, как бы в наказание и заодно потому что во время болезни нельзя напрягать глаза. Ага. А лежать и смотреть в потолок, подвывая от тоски, можно. 

Чтобы совсем не загнуться от невыносимого безделья и одиночества, Феликс начал брать книги в шкафу. Шкаф от него не закрывали. Наверное, не думали, что он будет читать. Он бы и не стал. Но что ему оставалось-то? 

И он начал выбирать книжки на полках. Сначала — детективы. Их нашлось не так уж много, но на первые болезни Феликсу хватило. А потом он простудил ухо, и этим обеспечил себе больничный на полтора месяца. 

В первые дни и особенно ночи ухо болело адски. Таблетки не помогали и компресс не помогал. Или, может, без них было бы еще хуже? Но плохо было и так. 

Потом болеть стало меньше, ухо было просто будто заложено ватой, и она поскрипывала иногда, как снег на морозе: скрип-скрип. Противно до ужаса, но не смертельно. И главное, Феликс уже мог спать по ночам. И читать днем тоже мог.  

Он дожидался, когда закроется входная дверь, и никто-никто не помешает ему выбирать книжку в шкафу. Выбирать — тоже удовольствие, если уметь. Феликс давно научился.  

Он рассматривал корешки, повернув голову так, чтобы удобнее было читать названия. Фамилии авторов он тоже читал, но сперва это казалось совсем бесполезной информацией. Потом Феликс понял, что если автор вот с этой фамилией написал интересную книжку, то возможно и вторая его книжка будет интересной, и третья. Чаще всего, кстати, так и было. Феликс даже запомнил некоторые фамилии и прочитал все-все книги этих писателей. А потом пришлось читать других, потому что детективы закончились. 

Среди других книг тоже было из чего выбрать. Хочешь — исторические романы, хочешь — про войну, хочешь — фантастику или фэнтези про драконов. Единственное, чего не было в шкафу — это книг про современную жизнь. Но это было и не удивительно. Книги покупали намного раньше, чем эта современная жизнь началась. Задолго до рождения Феликса. 

Он иногда пытался представить себе времена, когда его не было на свете. Вот этот шкаф был и кровать была. И даже трещина на потолке, наверное, так же змеилась от одной стены до другой. А его, Феликса, не было. И никого не водили из этой комнаты в детский сад на пятидневку и в школу, ни на кого не ругались, что снова простудился или не сделал чего-то важного. Не полил цветы. Или оставил одежду на стуле. 

Наверное, хорошее было время. Спокойное. 

Феликс чувствовал себя лишним постоянно. А тогда, выходит, никого лишнего в доме не было. И семья без него, без Феликса была, наверное, дружная и правильная. А с его появлением все пошло наперекосяк. 

А потом приехал отец. Он жил в другом городе. Просто в другом городе, не за полярным кругом и не на другой планете. Но он считал, что у Феликса все хорошо и что Феликс знать его не хочет. Потому что из-за него не стало мамы Феликса.  

На самом деле, это все было неправдой. Жуткой, чудовищной, неизвестно зачем придуманной. Феликс не просто обрадовался отцу. Он как будто раньше жил в черно-белом мире, а с появлением отца мир постепенно приобрел цвет. Не сразу, конечно, и не слишком яркий, но все-таки. Феликс был уже большой, он понимал, что сразу ничего не бывает. Ничего хорошего, по крайней мере. 

Уехать с отцом, когда тот предложил, он согласился сразу. Хоть его и пугали: будешь сидеть впроголодь на сухом пайке. А потому что отец с утра до ночи на работе и готовить ему некогда. Но на это Феликсу было наплевать. Он и сам мог сварить пельмени или макароны с сосисками — подумаешь, проблема. Пугали и посерьезнее — вот приведет вторую маму, тогда узнаешь. Но во вторую маму Феликс почему-то сразу не поверил. Если бы отец хотел ее привести в свой дом, давно бы привел. Кто ему мешал? Даже Феликса рядом не было. А раз тогда не захотел никого приводить, вряд ли и сейчас надумает. 

В общем, Феликс уехал с отцом, и правильно сделал. Семья у них получилась маленькая, но правильная. Отец, Феликс и кошка Уська. 

Уську подобрали на улице в первый же день, как приехали. Она сидела у подъезда, щурила желтые глаза и будто улыбалась. Они, конечно, тогда не знали еще, что это кошка Уська. Они увидели просто большого котенка с желто-черной длинной шерстью и кистями на ушах, как бывает у сибирских котов. Одинокого котенка. Потерянного. 

Сперва они взяли его домой и написали объявление. Повесили на двери своего подъезда и соседних, отец разместил фотографию кошки где-то в интернете. Но никто не отозвался. Сказать по правде, Феликс очень боялся, что отзовутся. Но в кои-то веки ему повезло. Прошли сутки, двое, неделя, две, а про котенка никто так и не написал: наш, верните. 

И наконец, Феликс перестал ждать. Они с отцом окончательно признали Уську своей, а Уська никогда не возражала против жизни в их квартире. Она оказалась очень аккуратной и в лоток начала ходить сразу же, как только ей его купили и продемонстрировали. Наверное, прежние хозяева научили, кем бы они ни были. 

В общем, семья у них получилась правильная. И все было хорошо. Только в школе у Феликса отношения с одноклассниками складывались так себе, но ему было наплевать. Вернее, сначала было наплевать, а потом случилось то, что все изменило. Разом и, кажется, навсегда. 

 

*** 

— Так тебе рассказывали или нет? — не отступил Феликс. 

Ему нужно было точно знать, до какой степени она в курсе. Сначала выяснить, а потом придумать, как быть дальше. Потому что если ей ничего не сказать, она ни за что не согласится сидеть в доме. А если она выйдет и с ней что-то случится, Феликс этого себе никогда не простит. Ведь он-то знает, что может произойти, а она вроде бы даже не догадывается. Но как? Как такое может быть? Неужели, ей на самом деле ничего не говорили дома? 

Могли, наверное. Это у Феликса не стало мамы, потому что было то, что было, а у нее с родителями все в порядке. 

— Ну мне рассказали однажды, что раньше все было по-другому. Что дожди шли какие-то ненормальные, но не в городе. Вернее, в городе сперва вроде тоже, но потом растянули защитный купол, и стало безопасно. 

— В общем, почти, — кивнул Феликс. 

Он решил, что сказки про купол и про разрывы в нем сейчас вполне сгодятся. И про локальные потоки, от которых самые безопасные места превращались в точки невозврата. 

— Ну вот. За городом было нельзя находиться просто так. Поэтому уезжали только по пропускам. И мало кто возвращался. Я только не понимаю, если за городом было все так плохо, зачем туда ехали-то? Неужели нельзя было переждать? 

Тюша смотрела на Феликса широко раскрытыми глазами, как будто ждала, что он сейчас разложит по полочкам все, что ей было непонятного с самого рождения. Ну ладно — не с рождения, а с первого разговора про Алые Дожди. 

— А никто не понимал, — вздохнул Феликс. — Говорят, кто-то мог и спокойно. Сидел себе дома и все это пересидел. Ну как на карантине. А кого-то туда тянуло с невозможной силой. Вот просто просыпался человек ночью и понимал: все, больше здесь не могу. И шли, и ехали, и бегом бежали. Ну это первая волна. А вторая — родственники. Те, у кого пропали близкие. Они же уезжали и не возвращались. И ничего от них не оставалось. А близкие не верили — ну как так-то? Был человек, попал под какой-то несчастный дождь и все? Нет человека? Ни следа не осталось? Ну они не верили, ехали туда же. И тоже пропадали. 

— Погоди, — перебила его Тюша. — Ты мне зачем это рассказываешь? Ты что — хочешь сказать, что это все вернулось? И Виктор — он не сквозь землю провалился, да? Он из-за дождя пропал? 

От ужаса Тюша побледнела, и Феликс увидел на носу и щеках веснушки, которых раньше никто бы и не заметил. И он, Феликс, не замечал. 

— А родители? — Тюша вцепилась пальцами в столешницу. — Родители зачем уехали? Чтобы тоже… 

Договорить она не смогла, осеклась, но было все и так ясно. 

Феликс подумал, что его отец тоже сейчас неизвестно где. И неизвестно, чем все это закончится. Но ему нельзя ни бледнеть, ни терять голос. Ему нужно оставаться ну пусть не спокойным, но по крайней мере, соображающим. Если они оба от страха перестанут думать, это будет очень плохим вариантом, очень. Самым худшим. 

Феликс попытался вспомнить, видел ли он кого-то на «Гремучей», кроме Виктора и Тюши с родителями, но не смог. Вроде у причала стоял чей-то катер, но людей в нем не было. Может, катер как раз и принадлежал Виктору. Но если так, получается, что они с Тюшей на базе одни. 

Феликс не то, чтобы боялся одиночества или близости леса. Ничего такого он не боялся. Он знал, что люди бывают гораздо страшнее. Но Алый Дождь вряд ли мог кого-то не напугать. Или это все-таки был вовсе не он? А Виктор где-то бродит по берегу. Например. Или споткнулся и упал, а теперь сидит в своем домике и знать не знает, как его исчезновение перепугало Тюшу. Ну и Феликса тоже, чего уж скрывать? 

Если бы тут была мобильная связь! Если бы был интернет! Феликс написал бы Виктору, написал бы отцу. И Тюша бы написала родителям. А так никуда не напишешь, никому не позвонишь. 

Это бесило, потому что Феликс чувствовал себя беспомощным, как будто у него что-то отобрали, что-то бывшее с рождения, к чему он привык, как привыкают смотреть обоими глазами или ходить на двух ногах. А тут вдруг этого не стало. 

Ладно, придется привыкать к другому. Нет связи, значит, можно сходить к Виктору самому. 

— Я сейчас выйду на берег, — сказал Феликс. — Посмотрю. А ты сиди здесь. 

— Не буду я здесь сидеть одна! — вскочила Тюша. 

— А если дождь опять начнется? 

— Значит, начнется, — пробурчала она сквозь зубы. — Судьба такая. 

Феликс пожал плечами. Меньше всего ему сейчас хотелось спорить. Тратить на это силы и время — глупость какая. 

— Ладно, — разрешил он. — Пошли. 

Тюша кивнула и поправила плащ. Они же как оделись, так и сидели теперь в доме, запакованные от макушек до пят. 

— Лужи обходи, — велел Феликс. 

Он точно не помнил: опасны или нет эти лужи с красноватой водой, но проверять не хотел ни на себе, ни на Тюше. 

Она не то, чтоб понравилась ему, как нравились некоторые одноклассницы, с первого взгляда. Но с ней было можно поговорить, если бы не этот непонятный дождь. И глаза у нее были понимающие, а не пустые и равнодушные, как у некоторых. И смотрела Тюша на Феликса как, наверное, смотрела бы младшая сестра, если бы она у него была. 

На улице пахло дождем и лесом, но небо уже очистилось полностью. Феликс не увидел ни одной тучи, даже облаков почти не было, только у самого края горизонта белела длинная полоса. 

— Видишь, — сказала Тюша храбрым голосом, — дождя больше не будет. 

— Скорее всего, — осторожно согласился Феликс. 

Они пошли к берегу. Вода, застывшая на листьях деревьев и траве, сверкала, разбрасывая крохотные радуги. Феликс жмурился и чувствовал, что еще чуть-чуть и расплачется. Не от страха или горя — от слишком яркого света. 

— Смотри! — крикнула Тюша. 

Феликс остановился и уставился туда, куда она показала. В траве, как будто лось повалялся. Или кто-то еще, большой и тяжелый. Повалялся, а потом исчез, потому что никаких следов рядом больше было. 

— Тут лоси водятся? — на всякий случай спросил Феликс. — Не знаешь? 

— Тут Виктор упал, — ответила Тюша. 

— Та-ак, — протянул Феликс и осторожно пошел по периметру смятой травы. 

Он думал, что может хоть что-то найдет. Следы или вещь. Но ничего там не было. 

— А точно здесь? — спросил Феликс. 

— Точно, — кивнула Тюша. — Вон окно сторожки. Я в него смотрела. 

— Э, пацан! 

Голос прозвучал откуда-то сверху и так неожиданно, что Феликс чуть не упал. Хорошо, что рядом стояла Тюша и он как будто поддержал ее за локоть, а на самом деле оперся сам. 

— Ты что там ищешь? 

Тюша запрокинула голову первой и первой ответила: 

— Мы вас ищем! А вы нашлись. 

— А чего меня искать? Я не терялся. 

Феликс хотел возразить, что очень даже терялся, но потом решил не спорить с незнакомым взрослым человеком. Смысл-то? Феликс, вообще, не любил спорить, потому что каждый все равно обычно оставался при своем мнении, а время зря тратилось. 

— А вы что там делаете? — спросила Тюша. 

Виктор сидел на толстой и, между прочим, мокрой ветке огромной ветлы. 

— Видишь, ветки ветром поломало? — спросил Виктор. — Надо спилить, чтоб никого не ушибло. Я, правда, пилу уронил. Не посмотришь внизу? 

Теперь он обращался к одной Тюше, а Феликса игнорировал. Ну правильно. С Тюшей они были знакомы, а с Феликсом нет. Но Феликса это все равно разозлило. Что он — пустое место? 

— Так с вами все хорошо? — уточнила Тюша, осматривая траву под деревом. Не было там никакой пилы. 

— А чего ж плохого? — не понял Виктор. 

Или сделал вид, что не понял. Феликсу он вообще не понравился. И верить ему не хотелось. 

— Нам показалось, — начала было Тюша, но Феликс дернул ее за рукав, и она замолчала. 

Молодец, конечно, быстро его поняла. 

— Я принесу пилу, — пообещал Феликс и побежал к сторожке. Он видел ящик с инструментами у входа, под навесом. 

Самая обычная одноручная пила сверкала на солнце ослепительным блеском. 

 

 

Глава четвертая 

Лодка со старого причала 

 

— Мы пойдем, — сказал Феликс и потянул Тюшу за рукав. 

— Счастливо, — кивнул Виктор, — не уходите далеко. 

— Не-не, — пообещал Феликс. — Мы здесь побудем, на «Гремучей». 

И потащил Тюшу через кусты. 

Удивительное дело, прошлый раз она в них запуталась так, что чуть не упала, а сейчас — ничего. 

За кустами Феликс перевел дух. 

— Знаешь, где старый причал? — спросил он. 

— Я-то знаю, — важно кивнула Тюша и тут же уставилась изумленно. — А ты-то откуда? 

— Неважно. Короче, надо идти туда. Там была лодка. Без мотора, но нам все равно плыть по течению. Так что сойдет. 

— Куда плыть? 

— К шлюзу, — объяснил Феликс. 

— А к шлюзу-то зачем? 

Чем дальше, тем меньше Тюша понимала ход его мыслей. Про старый причал она, конечно, слышала от отца, и сама была там не раз. Потому что на старом причале остался хороший пляж, с мелким речным песком. И вход в реку там был пологий и ровный, без камней и уступов. Хоть по пузо заходи и устраивай салют из брызг, хоть по горлышко и изображай прыгуна в высоту. Тюша не умела плавать и гладкое дно ей было нужно еще как. 

Пользоваться причалом перестали три года назад. Собрали новый пирс выше по течению и перестали. Лодки и катера теперь хранили в сарайчиках, выстроенных к новому пирсу поближе, а вместе с лодками и моторы, и весла, и спасательные жилеты. А у старого пирса на причале качалась одна лодка, чтобы с нее ловить мальков по вечерам. Все удобнее, чем с берега — не так далеко забрасывать крючок с наживкой. 

Тюша подумала, что у той лодки даже весел, скорее всего, нет. Кто же оставит просто так лодку с веслами? Их дают только гостю «Гремучей», под личную ответственность. 

— Есть там весла, — вдруг сказал Феликс, как будто прочитал Тюшины мысли. — Я вчера на омут плавал. 

— Один? — удивилась Тюша. 

— С отцом, — объяснил Феликс. — Кто бы меня одного пустил? А весла мы к себе в домик унесли. Нам твой папа разрешил, чтоб каждый раз туда-сюда не таскать. 

— Конечно, разрешил. Раз вы на неделю приехали. Чего же и не разрешить? Ладно, с лодкой ясно. Ключ тоже у тебя? 

— Тоже. 

— Ага. А зачем нам шлюз? 

— Потому что твои там, я уверен, — ответил Феликс. — И мой отец, скорее всего. 

— Почему? — удивилась Тюша. 

Честно сказать, она уже устала удивляться. Она за последний месяц столько не удивлялась, как за один сегодняшний день. Еще далеко не закончившийся, между прочим. 

— Потому что, если можно что-то исправить, то только там, — выпалил Феликс и прижал палец к губам. 

Тюша пожала плечами. Ладно. Молчать она согласна. Если никто ничего путного все равно не скажет, то и нечего зря болтать. 

— Загораете? 

Тюша подпрыгнула. 

Оказывается, Виктор умел ходить бесшумно, как отцовские коты. 

— Ага, — кивнул Феликс. 

— Плащи бы хоть расстегнули, — хмыкнул Виктор. — А то загар того — ляжет неровно. Неужели барышня не в курсе? 

— Барышня в курсе, — вмешалась Тюша. 

Она терпеть не могла, когда о ней говорили вот так, в третьем лице. 

— Барышня не любит загорать после дождя, — объяснила она. — И вообще, в мае солнце чересчур жгучее. 

— Это конечно, — согласился Виктор, — это да. Вот и шли бы в дом. А то дождь, солнце. Никакой стабильности в жизни. Родители-то ваши где? 

— Ну где тут могут быть родители? — неестественно рассмеялся Феликс. — Сами не знаете? 

— В магазин что ли рванули? 

Феликс кивнул. 

Тюша посмотрела на него внимательно: так-то врать зачем? Можно же в любой момент проколоться. Но одергивать Феликса не стала. Чтобы хуже не было. 

— А съезжу я тоже, — вдруг решил Виктор. 

— Ага. А то вечером там ничего не останется. Мы вчера поехали и зря. 

— О как! — присвистнул Виктор. — Ну спасибо, что предупредил. 

Он развернулся и быстро пошел к своему домику. Туда, где была припаркована вишневая «Мазда». 

— Быстро! — велел Феликс. — Он в магазин смотается минут за двадцать. И поймет, что мы его обманули. И еще много чего, кстати. Так что шевелись! 

Тюша подумала, что она, кстати или не кстати, в отличие от Виктора, не понимает ничего и через двадцать минут поймет вряд ли. Но раз Феликс так торопит, она спорить не будет. 

 

*** 

В лодке было непривычно. Дно широкое, борта низкие. Под пайолой плескалась дождевая красноватая вода. 

Феликс сразу схватился за весла, а Тюше велел, между делом и бездельем, вычерпывать из-под ног воду самодельным черпаком. 

— Только старайся руки не мочить. 

Тюша не поняла, как можно не намочить руки, если весь черпак был только что вытащен из воды, но ничего не сказала. 

Обтерла ручку какой-то тряпкой, найденной под сиденьем, и осторожно зачерпнула, сколько смогла. Вода блеснула на солнце, на вид самая обычная, только по краям качалась еле заметная красная нитка. 

Тюша брезгливо осмотрела эту нитку, словно неизвестное живое существо, и вылила воду в реку. Река приняла вылитое, вспенившись. 

— Ничего себе, — пробормотала Тюша. 

Пена напоминала кока-кольную, только оттенок у нее был розовый. 

— Чего-чего, — ворчливо успокоил Феликс. — Не смотри, а выливай. Розовой воды не видела? 

Тюша хотела объяснить, что, во-первых, действительно не видела, а во-вторых, что розовая вода — это совсем другое. И пахнет она лепестками розы, а не непонятно чем. Эта вода, кстати, пахла на самом деле странно. То ли кровью, то ли тиной, то ли прелой листвой. От запаха у Тюши холодели ладони, а шея покрывалась мурашками, стоило только вдохнуть поглубже. 

Поэтому Тюша старалась, вычерпывая дождевую воду, держать ее подальше от лица. Вдруг ядовитая? 

Иногда она оглядывалась на Феликса, как он там справляется. А Феликс справлялся неплохо. Ему с первой попытки удалось отстегнуть лодку от ржавого замка с цепью и оттолкнуться от песчаного дна. И теперь они плыли по течению, в самой быстрой его струе. Феликс сидел, чуть согнувшись, и равномерно опускал и поднимал весла. 

— Может, не грести пока? — спросила Тюша. — Устанешь, а еще далеко. 

— Я устану? — усмехнулся Феликс. — Да я могу весь день на веслах, и ничего мне не будет. У меня опыт — о-го. Если только не на скорость, конечно, грести. 

— Ну ты же сейчас не на скорость? 

Тюша спросила осторожно и так же осторожно вылила за борт очередную порцию красноватой воды. 

— Пока нет, — ответил Феликс и чуть развернул лодку. — Сейчас вон за тот остров спрячемся, и нас от «Гремучей» никто не увидит. И не придется на скорость. 

— Да кому там смотреть? — пожала плечами Тюша. 

— Сама знаешь. 

Тюша вздохнула. Ну да. Она знала, но не могла поверить, что им нужно бояться Виктора. Ведь он же встречал их с мамой. Тащил их сумки. Провожал до домика. И отец ни слова потом не сказал, что Виктор — плохой человек. Да отец бы его близко ни к Тюше, ни к маме не подпустил, если бы думал, что это может быть опасно. И не оставил бы с ним Тюшу на «Гремучей». Ни за что бы не оставил, пусть даже и с Феликсом. Или… Или отец не знал? Или это был не тот Виктор, который помогал разгружать вещи? Тот упал во время дождя и исчез. Этот откуда-то появился на дереве. Когда он ухитрился туда влезть? 

Тюша ничего не понимала. 

Собственно, самым первостепенным в этом непонимании было одно — почему отец и мама оставили ее на «Гремучей»? Это было так странно и пугающе, что все остальное терялось и становилось расплывчатым и неважным. 

Когда ее бросил Аркадий, это было очень больно. На самом деле, очень. Но все же это можно было объяснить. Любому мальчику может понравиться сначала одна девочка, а потом другая. Возможно, что на свете существуют однолюбы, но Тюша в них не очень-то верила. Скорее, это было красивой легендой. А все остальные могли полюбить, могли разлюбить. Даже она сама, Тюша, была уверена, что сумеет забыть Аркадия. И влюбиться в кого-то другого тоже сумеет. Иначе нечестно. Иначе вся жизнь коту под хвост. 

В общем, если мальчик бросил — это больно, но объяснимо. 

А родители? Родители-то как могли ее бросить? Тем более, теперь, когда творится неизвестно что? 

— Как? — вслух повторила Тюша вопрос из мыслей. 

— Что — как? — переспросил Феликс. 

Он уже направил лодку вдоль бесконечного, как показалось Тюше, острова, заросшего рогозом и еще какой-то высокой травой, названия которой Тюша не знала. 

— Как родители могли нас бросить, когда вокруг творится неизвестно что? 

— А, ты вон о чем. Так а что творится-то? Я ничего особенного пока не вижу. 

— Но ты же сказал… 

— Про дождь? Да, я сказал. Но он кончился — это раз. И сейчас ясное небо и ни ветерка — это два. 

— И поэтому можно было нас оставлять одних? Да, в конце концов, откуда они знали, что все так скоро закончится? 

— Они не знали, конечно, — вздохнул Феликс. — Но если я правильно понимаю, они это сделали. 

— Что? Что они сделали? 

— Все, что смогли. 

Лицо у Феликса стало совсем серьезным и даже как будто торжественным. 

— Может быть, — сказал он, отбрасывая челку со лба, — и мы еще кое-что сможем. 

 

 

Глава пятая 

Зонт с той стороны 

 

Их накрыло первой волной, когда Тюша почти успокоилась и вычерпала всю воду, какую было возможно. Грозовое облако выплыло из-за острова, свинцовое, отливающее темной синью и серебром. То ли потому что остров был высоким, с обрывистыми берегами и деревьями в глубине, то ли потому что они не смотрели по сторонам, гроза изумила и почти вогнала в ступор обоих. 

— Так не бывает, — шепнула Тюша, после первого раската. 

Феликс дернул плечом, не то споря, не то соглашаясь. 

— В грозу нельзя на воде, — сказала Тюша. 

Она знала это с детства. Вода — худший помощник в грозу. И высокие деревья — тоже. Они притягивают молнии, зовут их: бейте, смелее, мы здесь. А Тюше не хотелось быть там, куда может ударить молния. И кому бы хотелось? 

— Я знаю, — сквозь зубы бросил Феликс, и Тюша растерялась из-за его внезапной злости. 

Но уже через минуту она поняла, что он вовсе не злится. Просто ему тяжело разворачивать лодку против течения. Но он старался, старался изо всех сил. 

— Сейчас, — наконец, сказал он Тюше, — вон там песочек. 

Тюша увидела крохотную песчаную косу, к которой можно было причалить, не рискуя разбить нос лодки о камни. О, как ей хотелось помочь Феликсу, но она ничего не могла сделать. Только смотреть, кусать губы, и желать всем сознанием, чтоб у него получилось. 

Волна перехлестнула через борт, Тюша закричала от ужаса. 

— Тихо! — бросил Феликс. 

Тюша вздрогнула, но послушалась. Замолчала, вычерпала еще немного воды. 

Потом их захлестнула вторая волна. 

Тюша уже не кричала. Она посмотрела на свои мокрые по щиколотку сапоги, и стиснув зубы, продолжила поднимать и опускать черпак. Вниз пустой, вверх полный. И выплескивать эту воду обратно в реку, подальше, насколько хватало сил. Со всей злостью и отчаянием, которые вдруг проснулись в ней.  

Тюша знала, что сейчас они с Феликсом могут причалить к песчаной косе, если повезет и он справится. А могут развернуться из-за течения и ветра и со всей дури влететь в каменистый обрыв. Или докрутиться до скоростной струи и унестись прочь от острова. 

Феликс сбавил ход, повернул лодку носом к песчаной косе. Волна сзади догнала и с силой подтолкнула. Лодка оказалась на песке до середины днища. Тюша с ужасом подумала, что вот сейчас волна потянет их обратно, в реку. Но Феликс успел выпрыгнуть на берег. А потом вцепиться в борт так, что волна смогла только несколько раз круто качнуть корму. 

Тюша подлетела вместе с кормой, прикусила язык и успела подумать: еще чуть-чуть, и она вывалится из лодки — то ли в воду, то ли на мокрый песок, и если туда, то счастье. 

Но все-таки она удержалась, а потом тоже выпрыгнула на берег. 

— Все! — крикнул Феликс непонятно кому и вытащил лодку из воды почти целиком. Следующая волна смогла только облить их сапоги. 

На берегу он зацепил якорь за огромный прибрежный камень и обернул веревку вокруг толстого пня. 

И будто дождавшись, пока Феликс довяжет последний узел, гром ударил оглушительно и прямо над ними. 

Тюша чуть не упала, всем телом почувствовав, как ее придавило воздухом к земле. Она подумала, что раньше с ней никогда такого не было и, наверное, никогда не будет. Если хоть какое-нибудь будет. Если они выживут сейчас. 

Феликс пошатнулся, а потом потащил Тюшу в расщелину между камнями, под обрыв. Это была широкая расщелина, как будто нарочно рассчитанная на двоих. Тюша послушно нагнулась и первой полезла в пахнущее стылой сыростью нутро острова. Впрочем, далеко лезть было некуда, впереди темнела каменная стена, ровная и гладкая. 

— Все, — повторила Тюша, совсем как Феликс только что и обернулась к нему. — Дальше некуда. 

— А дальше и не нужно, — успокоил Феликс. 

Он покраснел и шумно дышал, но глаза у него сверкали счастливым блеском. Или Тюше показалось? Мало ли, что примерещится от страха в полутьме? 

Гром ударил еще раз, и Тюша подумала, что гроза чуть сместилась, потому что между вспышкой молнии и грохотом прошло чуть больше времени, чем в прошлый раз. 

А потом хлынул дождь.  

 

*** 

Тюша смотрела, как пузырится вода под мощными струями, и думала, что сегодня дождь и гроза случаются слишком часто. Она не помнила, чтобы раньше за каких-то три часа грозовые тучи приходили дважды. Бывало, что вдалеке громыхало весь день, то приближаясь, то отдаляясь. Бывало, что утром лил дождь и ночью тоже. Но чтобы в мае вот так, одна гроза уходила и почти следом за ней приходила другая — нет. Не было такого. 

— Ничего у них не получилось, — вдруг сказал молчавший до этой минуты Феликс. 

— Чего не получилось? — спросила Тюша. 

Она-то решила, что он такой пришибленный, просто потому что устал. 

— Ну похоже, что все повторяется, — сказал Феликс. — Как двадцать лет назад. 

— Что все? Расскажи хоть. 

— Да я тоже не особо знаю. 

— Но все равно ты знаешь больше меня. 

— Скорее всего, — кивнул Феликс. — Если ты не врешь. 

— А зачем? 

Врать Тюша не умела, а когда пыталась, получалось глупо и бессвязно. И все сразу понимали, что Тюша говорит неправду. Или ей казалось, что понимают, и она краснела, заикалась и мечтала провалиться сквозь землю. Или просто закрыть глаза и повторять как заклинание: «Меня здесь нет. Меня здесь нет». В детстве это помогало. Она начинала верить почти по-настоящему, что находится где-то в другом месте, а не там, где соврала.  

— Мало ли, — вздохнул Феликс, но тему развивать не стал. — В общем, двадцать лет назад начали исчезать люди. Уезжали в лес, например, грибы собирать. Или на реку купаться. Или на рыбалку. Или просто в поход. Сперва все было нормально, а потом с ними пропадала связь. И они не возвращались. Их, конечно, искали. Родственники обращались и в полицию, и к спасателям, и к волонтерам. И ничего — никого не находили. Ни следов, ни одежды, ни телефонов. Совсем ничего. Сначала про это думали — ну вот бывает. Всегда же было, что люди пропадали. Но их стало как-то слишком много пропадать. А потом выяснилось, что они пропадают только за городом и только в дождь. В городе дожди тоже шли, правда, почему-то гораздо реже. А на расстоянии от города — чем дальше, тем чаще. Удалось даже зоны определить. Зона первой опасности, зона второй опасности. А еще дальше все заканчивалось. Дождь — не дождь, никто не пропадал. Только в этих кольцах вокруг города, и всё. 

Феликс откашлялся, вытер рот рукой и продолжил. 

— В общем, составили карту. Стали делать подробные прогнозы. Даже новые методики появились. Но они все равно были не слишком точными. Ну, может, поточнее, чем раньше. Но стопроцентной гарантии не давали. Ну что делать? Построили кордоны — первый, второй, третий, чтобы кого попало не выпускать. Чтоб не пропадали люди зря. 

— А сами они не соображали, что ли? — хрипло удивилась Тюша. 

Она не понимала, верить Феликсу, или он рассказывает ей страшную сказку, а потом рассмеется и выдаст что-нибудь вроде отцовской присказки: «Саечку за испуг!» 

— Они еще как соображали, — ответил Феликс. 

Смеяться он явно не собирался. 

— Но были два момента. Первый — люди рвались искать тех, кто пропал. Ну представь. У тебя пропал парень. 

Тюша несколько раз моргнула. Разве она похожа на девчонку, у которой мог быть парень? У нее был друг и тот предпочел общаться с другой. Ладно, неважно. 

— И ты знаешь, что он пропал около поселка Поляна. Например. Или Чаща. И его никто не нашел, и следов не обнаружили. Неужели, тебя не потянуло бы в эту Поляну или Чащу со страшной силой, чтобы самой пройти по его последней дороге? Самой расспросить местных? Самой посмотреть — что там творится вообще? 

Феликс глянул на часто моргающую Тюшу и чуть-чуть сбавил обороты. 

— Ладно, может, ты бы и побоялась. Опять же, родители бы не пустили. Но ведь и взрослые пропадали. Их-то кто бы не отпустил? Вот именно. 

Феликс немножко помолчал, перевел дыхание, посмотрел на дождь над водой. Вроде бы струи стали потоньше, и река уже не кипела, а плескалась, как в тазике для стирки. 

— А второй момент? — не выдержала Тюша. 

— Что? — Феликс обернулся. 

— Ты сказал, что было два момента, из-за которых пришлось устанавливать кордоны. 

— А, ну да. А второй — пошли слухи, что кое-кто все-таки возвращается. И что там, куда попадают те, кто пропал, чуть ли не рай. По крайней мере, в каком-то смысле. 

— В каком? 

— А вот этого я точно не знаю, — вздохнул Феликс. — Мне же отец рассказывал от случая к случаю. И без подробностей. Ты же знаешь, родители нас до сих пор считают маленькими. 

— Знаю, — кивнула Тюша. — Мне вообще не рассказывали. Наверное, решили: было и было. Главное, что закончилось. Но заметь, про это ведь, вообще, мало говорят? И в школе по истории не проходят. 

— Ну конечно, не проходят, — кивнул Феликс. — Тем более, это же только у нас в городе было. Остальные, может, и не слышали ничего. В смысле, наши ровесники. Взрослые-то знают. Но мне отец не мог не рассказать. У нас мама из-за этого заболела. 

Глаза у Феликса погасли, уголки губ опустились. 

Тюша хотела его спросить, чем заболела и выздоровела ли, но глядя на его лицо, побоялась. 

— Короче, эти дожди потом назвали Алыми, — закончил Феликс. — Потому что вода была с красной мутью и когда оставались лужи, эта муть плавала по краям алыми нитками. Они тогда прекратились, да. А теперь, похоже, опять начались. 

— Но никто же не пропал? — замирающим от страха голосом спросила Тюша. 

— Ну вроде бы, — кивнул Феликс. — Но наши ведь не зря уплыли. 

— Думаешь, они пропали первыми? 

— Думаю, они поняли, что происходит, первыми. И пытаются все исправить. 

Тюша кивнула. Это было похоже на родителей. Они всегда пытались спасти Тюшу, если ей грозила даже крохотная опасность. Защитить, прикрыть и чтобы она об этом даже не догадывалась. 

— А у них получится? — спросила Тюша. 

Она понимала, что спрашивать у Феликса глупо, но больше все равно было не у кого. 

— Не получится, мы поможем. 

— А ты знаешь, как? 

Феликс усмехнулся и кивнул. 

— Для начала нам надо на шлюз. Не боишься? 

Тюша подумала, что боится. У нее спина заледенела от страха, а ладони вспотели и их хотелось вытереть обо что угодно. Хорошо хоть, зубы не стучали. 

— Я могу поехать, — ответила Тюша. 

Вроде и не соврала, и не отказалась. 

Дождь кончался. Капли со стуком падали на камни и расплывались темными кляксами. Но скоро эти кляксы сливались с общим фоном. 

Феликс подождал, пока капель совсем не стало и вышел из укрытия. 

— Мне тоже выходить? — спросила Тюша. 

Она не то чтоб не спешила, просто не хотела сделать что-то не то. 

— Давай, — подтвердил Феликс. — Только осторожненько. Камни скользкие. 

Тюша вылезла из-под камней и замерла, разглядывая залитый водой нижний край острова. Вода на самом деле казалась розоватой. Прав был Феликс. И в лужах по краю качались красные тонкие сгустки, напоминающие то ли ошметки краски, то ли листья неизвестных водорослей. 

Феликс помахал ей, подзывая к лодке. 

Тюша подошла. 

— Давай ее перевернем, — предложил Феликс. — Воду выльем. 

Тюша сразу заметила, что воды в лодке налито чуть ли не до скамеек, и если ее вычерпывать вручную, времени это займет — как раз до вечера. 

Она крепко взялась за борт и, стараясь преодолеть отвращение, которое вызывала красноватая вода, подтолкнула лодку так, чтобы та встала на бок. Лодка тяжело, но послушалась, и вода тонкими ручейками потекла к реке. 

— Сейчас, — пропыхтел Феликс. — Еще чуточку. 

Он покраснел, лоб заблестел от пота. Тюша видела, как ему тяжело, но и ей было не легче. 

— Достаточно, — наконец скомандовал Феликс. 

И они осторожно опустили лодку обратно на днище. 

— Садись, — велел Феликс. — Плащ вроде не должен промокнуть. 

Тюша кивнула, сделала пару шагов и замерла в изумлении. 

— Смотри! — сказала она и совершенно неприлично показала пальцем, куда смотреть. Мама бы, наверное, упала в обморок от таких ее манер. Но Феликс в обморок не упал. 

— Ого, — изумленно выдавил он и пошел к Тюшиной находке. 

Вернее, полез. Потому что по тропе, выложенной из камней, можно было только лезть, выбирая опору ногами и крепко держась руками. 

А Тюша осталась внизу. Она понимала, что в своем плаще и сапогах три раза свалится прежде, чем доберется куда нужно. 

Феликс справился один. Вскарабкался до плоской части острова, протянул руку и взял то, за чем лез. Теперь Тюша уже не сомневалась, что это было. Большой старый зонт темно-синего цвета, украшенный странным рисунком. Пока он был закрыт, рисунок рассмотреть не удавалось. Тюша только видела, что краски слегка выцвели, но все равно будто бы излучают теплое свечение и оттенки у них незнакомые и удивляют до немоты. 

Впрочем, долго молчать Тюша не смогла. 

Феликс спустился, опираясь на зонт, как на трость, а она подбежала к нему и тронула кончиками пальцев ручку. 

— Дай посмотреть! 

Феликс ничего не ответил, но Тюша и не ждала. Она забрала у него зонт, стряхнула с него капли воды, подняла острием вверх и раскрыла. 

Зонт распахнулся как гигантский тропический цветок. 

— Ух ты! — восхитился Феликс. 

А у Тюши не было сил даже на это. Она смотрела на зонт. А с зонта смотрели на нее звездочеты в высоких узких колпаках и русалки с серебристыми хвостами. На каждом фрагменте ткани от спицы до спицы расположилась своя фигура — русалка — звездочет — русалка — звездочет. Звездочеты и русалки напоминали друг друга как родственники, но все же у каждого было особенное лицо. У кого-то веселое, у кого-то сонное, у кого-то встревоженное, у кого-то грозное. 

Тюша не могла оторвать глаз. Ей казалось, что она попала на спектакль для одного зрителя. Сейчас каждый из актеров будет играть для нее свою коротенькую, но наполненную до краев жизнью роль. 

Она почти забыла о том, что находится на острове, что не одна, что пора садиться в лодку. 

— Я знаю, что это, — хрипло сказал Феликс. — Это зонт с той стороны. Закрой сейчас же! 

 

 

Глава шестая 

Вечно виноват 

 

Она и не думала с ним спорить. Отвела взгляд от зонта, сложила и аккуратно расправила старую ткань. 

— Вот, — кивнул Феликс, — молодец. Какая же ты молодец! 

Тюша не поняла, за что он ее так хвалит. Но пусть лучше хвалил бы и дальше, чем ругал. Правда, она не помнила, чтобы он хоть раз всерьез повысил на нее голос, но вдруг просто еще не успел. А ей не хотелось. Она стекленела и теряла способность разговаривать, когда на нее кричали. Если только не впадала в бешенство. Но такое случилось с ней один-единственный раз и вспоминать об этом было все равно, что думать о первом вранье или предательстве лучшего друга. Неудобно, стыдно и больно. 

— Теперь садись, — сказал Феликс. — Зонт возьми с собой. 

Он объяснял, что она должна делать, так медленно и подробно, как будто вдруг начал сомневаться в ее умственных способностях. Или словно у нее в руках была мина замедленного действия. Тюша краем сознания удивлялась, но в то же время не хотела заострять на этом внимание. Говорит, что делать — ну и хорошо. 

Тюша осторожно перешагнула через борт и села на скамью. Лодка качнулась. Сейчас она уже почти целиком стояла на воде, и только кормой рыхлила песок. 

— Молодец, — снова похвалил Феликс. 

Оттолкнул лодку подальше от берега и успел залезть сам, пока она не отошла слишком далеко. 

— Сиди на корме, — велел он Тюше. 

Тюша не стала спорить и покорно пересела со средней скамьи на заднюю, более узкую и мокрую от недавних волн. Но Тюшин плащ отталкивал влагу как надо, и она не почувствовала ни сырости, ни холода, даже сев в лужу. 

Ветер дул в спину. Течение несло лодку в сторону старого шлюза, и они вместе с ветром помогли ей развить приличную скорость. Ну и Феликс, конечно, помог. Он греб старыми деревянными веслами, равномерно и мощно, подталкивая лодку вперед, и даже как будто совсем не уставал от однообразных движений. Вверх-вниз, вперед-назад. 

Тюша попыталась вспомнить, когда она в последний раз видела шлюз. 

Это было три года назад. Ранним майским утром родители собрали походный чайник, котелок, еду в корзинке и пару удочек. А потом отвели Тюшу в катер и повезли далеко-далеко по гладкой утренней воде. Туда, где река становилась шире и делала плавный поворот. 

Тюша думала, что увидит настоящий шлюз с каменными стенами, створами и очередью из лодок и катеров, желающих перебраться с одного уровня реки на другой. Но ничего похожего там не было. Просто река падала широкой ступенью, разбивая струи о камни и ускоряясь до страшноватой скорости. Вода пенилась, шипела, посвистывала и гнала катер вперед и вперед, качая и то подбрасывая, то пытаясь подтопить. 

Отец запустил мотор на самой низкой скорости и приготовил весла. Мама обхватила Тюшу покрепче. Тюша и сама держалась изо всех сил. Она понимала, что если бы этот спуск был действительно опасным, родители никогда бы не взяли ее сюда, но все равно от ужаса холодела спина и сосало под ложечкой. Когда-то она, прочитав в книжке, спросила у мамы про эту самую ложечку, и мама показала ей — где это. Во впадине под ребрами. Может, сама впадина была на ложечку и не слишком похожа, но ощущение сосущей пустоты чуть ниже нее было отчетливым и ни с чем не сравнимым. 

Они проскочили речной порог, миновали каменистый плес и снова оказались на широкой сияющей речной глади. И не было там ни бурного течения, ни пены, ни разноцветных струй. 

А сейчас Тюша вдруг поняла, что у них нет мотора. И на веслах сидит не отец, у которого опыт перехода через пороги о-го-го какой, а ее ровесник Феликс. И лодка у них сейчас — катеру не чета, старая и тяжелая, да еще и пропитанная утренним и дневным дождями, что тоже не добавляло ни легкости, ни маневренности. 

Тюша думала обо всем этом и прислушивалась. Она помнила, что еще до того, как шлюз появится из-за поворота, будет отчетливо слышен шум падающей воды. И сейчас она услышала новый звук. Услышала, напряглась и ахнула. Но это был не шум воды. Это был гул лодочного мотора. 

— Там кто-то едет, — сказала Тюша. — На катере. 

Феликс вздрогнул, опустил весла в уключины и обернулся. Тюша обернулась тоже. Как она надеялась увидеть катер с родителями и с отцом Феликса! Как мечтала об этом! И как понимала, что это практически невозможно. Правильно понимала. 

На темном катере сидел один-единственный человек. Катер глиссировал, задрав нос под головокружительным углом, и догонял лодку Феликса и Тюши, легко и неотвратимо. Сначала еще можно было надеяться, что в нем сидит незнакомый рыбак, но совсем скоро Тюша четко рассмотрела Виктора. Рассмотрела и уставилась на Феликса расширенными от ужаса глазами. 

— Он сейчас нас догонит, — выдавила она через силу, потому что ей показалось, что Феликс ничего не понимает. 

— Не догонит, — холодно ответил Феликс. — Кишка тонка. 

А потом усмехнулся и бросил Тюше сквозь зубы: 

— Открой зонт! 

Тюша посмотрела на небо. Небо было синим, ярким по-весеннему и только у горизонта белели перистые облака. Теперь уже тонкие и на самом деле похожие на перья то ли лебедя, то ли курицы. Открывать зонт не имело ни малейшего смысла. Не было дождя — ни сейчас, ни в ближайшей перспективе. 

— Открой зонт, — повторил Феликс громче, — если не хочешь, чтобы нас сейчас… 

Он не договорил. Мотор Виктора взвыл совсем близко, и Тюша, плюнув на все логические рассуждения, раскрыла зонт. А потом даже не подняла над головой, а прикрылась от летящего к лодке катера. Как будто зонт мог спасти. 

— Ф-фу! — выдохнул Феликс. 

Тюша подумала, что он, похоже, сошел с ума. Да и не удивительно. После стольких-то переживаний. Вот только что ей теперь делать с сумасшедшим Феликсом и взбешенным Виктором — вот вопрос. 

Она осторожно выглянула из-за зонта и замерла. Заложив крутую дугу, катер исчез за островом. 

— Слушай, он передумал, — прошептала Тюша, когда смогла говорить. — Он передумал нас таранить. Мозг проснулся. 

— Это не мозг проснулся, — объяснил Феликс. — Это он перестал нас видеть. Из-за зонта.  

— Как?! 

— Ну вот такой это зонт. Особенный. 

— Откуда ты знаешь? — не выдержала Тюша. Она балансировала на грани истерики и не понимала, как долго сможет продержаться и так ли это нужно хоть кому-нибудь. — Мы его только что нашли! Может, ты из того мира? 

Феликс посмотрел на нее с жалостью. 

— Смеешься? — спросил он. 

— Плачу! — почти честно призналась Тюша. 

— Я знаю, потому что мой отец работает над этой темой! А он стал ее изучать, потому что моя мама, еще когда была девочкой, заболела, и у нее был единственный шанс поправиться — уйти в тот мир. Там проходят наши болезни, понимаешь? Я соврал тебе, когда сказал, что не знаю, почему некоторые считали, что там рай. Соврал! Но только никакой там не рай, как оказалось! Потому что наши болезни там проходят, зато другие появляются. Мама сначала поправилась, а потом, когда уже стала взрослой и родила меня, опять заболела. Только уже там. И ничего никто не смог сделать. 

Феликс замолчал. Тюша подумала, что он сейчас заплачет, но он стиснул зубы и отвернулся. Она поняла, что при ней он плакать не станет, ни за что. Ей стало его ужасно жалко. Захотелось то ли поплакать вместо него, раз уж он сам себе не позволил, то ли сесть рядом и взять за руку. Когда кто-то сидит рядом и держит за руку, любая боль становится чуть легче, Тюша знала. Но ей было страшно подходить к Феликсу. Потому что вдруг он не знал? 

— Маму не спасли, — сказал Феликс, хоть Тюша и сама уже обо всем догадалась. — А папа все равно искал связь того, что происходило там и происходит тут. Раньше было проще, раньше были проходы оттуда — сюда. Дожди иногда еще шли. А потом проходов не осталось. И смысла не осталось. И он бросил этим заниматься. И забрал меня от дальних родственников, у которых я тогда жил. Но он все равно знает про все это много. И кое-что мне рассказал. Про те же зонты. Ты же не думаешь, что на всем белом свете есть один-единственный такой зонт, и он наш? 

— Я не знаю, — пожала плечами Тюша. — Я думала, что один. 

— Нет. Это единственные зонты, которые защищают от Алого Дождя. Так что ты теперь в безопасности. Всегда. 

— Я? А ты? 

— А я, пока с тобой. 

— А ты что, — заподозрила неладное Тюша, — куда-то собираешься? 

— Нет. Только на шлюз. 

— А что там? Теперь-то можно сказать? 

— Можно. Наверное, — Феликс чуть-чуть помолчал, решаясь. — Там последний переход из мира в мир. 

— Там?! 

Тюша горестно помотала головой. 

— Ты что-то перепутал. Там нет никакого перехода. 

— Да откуда ты знаешь? 

— Я там была три года назад. И ничего не случилось. Понимаешь? Мы с родителями прошли бывший шлюз — ну порог как порог. А обратно вернулись на машине. Папа заранее туда нашу машину пригнал. На обычной машине, слышишь? Не времени. И не той, которая может пересекать миры и пространства. Мы на ней на «Гремучую» ездим. Из города. Ей почти двадцать лет. 

— Ну правильно, — осторожно кивнул Феликс. — Ей почти двадцать лет. Алые Дожди прорвались почти двадцать лет назад. Люди пропадали в дождь двадцать лет назад. Тебе ничего не кажется подозрительным? Не видишь никаких совпадений? 

— Да это бред! — покачала головой Тюша. — Я была за шлюзом. Там наш обычный мир. Совсем наш. Совсем обычный. Никакой разницы. Правда, я не знаю, какой должна быть разница. 

— Я тоже, — вдруг признался Феликс. 

Он замолчал и налег на весла. Как будто устал от разговоров, устал от Тюши, устал от всего. Только от весел не устал. Словно они ему, наоборот, давали силу. И веру в жизнь. 

 

*** 

— Все, — сказала Тюша. — Вон шлюз. Приплыли. 

Они слышали, как шипит, разбиваясь на струи, вода. Они видели пенные водовороты и черные мокрые каменные верхушки. И сам водяной уступ уже был виден, правда, пока только сверху. 

— Я понял, — улыбнулся Феликс. 

Спокойно так улыбнулся, как будто никто их не догонял только что на глиссирующем катере, и родители не пропали с утра, и впереди ждало что-то понятное и простое. 

«Мне бы его спокойствие», — подумала Тюша. 

— Я понял, — повторил Феликс. — Это не шлюз. Это только первая ступень. Маленькая. Она и не считается почти. 

— Что? — изумилась Тюша. 

Вот это падение воды, с бурунами пены и брызгами до берегов — не считается? А что тогда считается? Ниагарский водопад? 

— Там впереди второй шлюз. Вторая ступень. Да ты что, ничего про нашу реку не читала, что ли? Про ее историю, про географию? Ты хоть знаешь, куда она впадает? 

Тюша помотала головой. Ну не читала она ничего такого. Ну не нравилось ей. Не интересно было. Раньше. Откуда она могла знать, что от этого будет зависеть так много? 

— Ладно, — махнул рукой Феликс. — Что уж теперь-то? Потом почитаешь. Или сама напишешь. Если выплывем. 

Тюша посмотрела на него с нарастающим ужасом: 

— Что значит «если выплывем»? 

— Ничего, — быстро исправился Феликс и поменял тон на идиотически-бодрый. — Я пошутил. Иногда люди шутят. Может, слышала? 

— Слышала, — кивнула Тюша, наливаясь злостью, как чайник наливается водой из-под крана, под самую крышечку. — И даже что шутки бывают неудачные. И не смешные. А за некоторые, так и по шее получить можно. 

— Нет, — серьезно покачал головой Феликс. — По шее нельзя. Людей, вообще, нельзя бить. Не слышала? 

Он это очень серьезно спросил, как будто Тюша в самом деле собиралась драться. 

— Да все я слышала, — ответила она и вдруг почувствовала, что ничего в ней не осталось. 

Ни злости, ни желания ответить, ни страха. Ни-че-го. Лечь бы сейчас на травке, закрыть глаза и чтоб никто не трогал. Она зевнула, потерла глаза и вдруг поняла, что спать ей точно не придется. Лодка доплыла до первой ступени шлюза. Той, которая почти не считается. 

Как-то это все случилось неожиданно, хоть они и знали, что произойдет с минуты на минуту. Плыли по ровной воде и вдруг лодка ухнула носом вниз, и Тюша еле успела вцепиться руками в борта, чтобы не вывалиться в пенящуюся воду. Феликс, к счастью, ворон не считал и сориентировался быстро. И начал направлять лодку между камнями легко и ловко, почти как Тюшин папа в прошлый раз. Тюша даже испугаться толком не успела. Ну взвизгнула. Ну промочила брызгами руку по локоть, потому что рукав плаща задрался, зацепившись за ручку зонта. Ну прикусила язык. Вот и все неприятности. 

— С ума сойти, — восхитилась она, когда порог остался позади. — Ты — профи! 

Феликс слегка покраснел. 

— С ума — не надо, — ответил он важно. — Ум нам еще пригодится. 

— Даже мой? 

— А почему это даже? — возмутился Феликс. 

— Ну я же дурочка. Ничего не слышала, ничего не читала. Ты меня еще про кино спроси. И про игры. Я тоже ничего не отвечу. 

— Ладно, — вздохнул Феликс. — Не буду спрашивать. Успеешь еще. И прочитать, и посмотреть. И наиграться. Если захочешь, конечно. 

Тюша подумала, что он говорит сейчас с ней как старый дедушка с маленькой внучкой. 

— А ты? — спросила она. — Ты не успеешь? 

— Ну, я уже много успел. Честно. Даже лишнего. 

— А чего лишнего? 

Феликс помрачнел. Только что сидел и спокойно улыбался, и разговаривал с ней, а сейчас как будто собрался плакать. Но ведь он же не мог заплакать вот так, ни из-за чего? Так даже Тюша не плакала. 

— Из-за меня один человек сломал руку. 

— Как? Вы подрались? 

Тюша попыталась подобрать слова, чтобы утешить Феликса. Потому что судя по его лицу, ему были нужны не просто утешения, его стоило бы взять на ручки и покачать, как качают младенца. 

— Мальчишки всегда дерутся, — осторожно сказала она. — Ну вам не повезло. 

— Даже не знаю, кому больше, — признался Феликс. — Я с тех пор вечно виноват. 

— Вот еще! Рука наверняка нормально срослась. 

— Срослась. Но он был музыкантом. Понимаешь? 

 

 

Глава седьмая 

Вторая ступень 

 

Тюше не хотелось ни о чем говорить. Ей хотелось домой и спрятаться так, как никогда в жизни не пряталась. Например, в шкаф. Или под кровать. Глупость, конечно, дикая, но почему-то самые дальние углы квартиры представлялись сейчас самыми желанными. 

Ей было страшно говорить с Феликсом. Такие разговоры всегда напоминают прогулку по тонкому льду. Вроде идешь-идешь, но опора под ногами может исчезнуть в любой момент, а ты ничего не успеешь сделать. 

Что она могла сказать Феликсу про того мальчишку со сломанными пальцами? Ничего страшного, на свете миллион других профессий? Ужас какой-то. 

Феликс молчал. Смотрел куда-то вниз и даже весла опустил. Лодку медленно несло по течению. 

Тюша не выдержала. 

— А из-за чего вы подрались? — спросила она. 

Феликс поднял голову: 

— Тебе с подробностями? 

— Ну раз начал, — сказала Тюша, — наверное, лучше с подробностями. 

— Тогда так. Я только перешел в новую школу. Учительница мне дала ключ, чтобы я открыл класс. Я и открыл. А они мешали. Ржали, дразнились, совали пальцы между дверью и стеной. Я просил их отойти. А они говорили: иди ты. И что ничего у меня не получится, потому что я — ничтожество. Даже дверь не открою. Хоть и ключ у меня. А у меня получилось. Я на них плюнул и открыл замок. 

Феликс замолчал. 

— А потом оказалось, что тот, кто засунул пальцы в щель, учился в музыкальной школе, да? — спросила Тюша. 

Она сразу поняла, чем все закончилось. Может, и без подробностей, но поняла. 

— Да. 

Феликс продолжал смотреть вниз, на сапоги и влажное лодочное дно. Тюша почувствовала, что волна злости сейчас захлестнет ее не хуже, чем заливали лодку речные волны, поднятые ветром. Злости не на Феликса, а на других людей. На взрослых, которые были рядом и не объяснили, что если кто-то сует пальцы в дверную щель, он рискует. Нет, молодец, конечно, что не в электрическую розетку. Но все же. Каждый человек должен хотя бы предполагать, хотя бы смутно, к чему может привести его поступок. Предполагать и оценивать риск, а не тупо лезть напролом, а потом обвинять других. 

— Знаешь, — сказала Тюша, — я тебе сейчас даже не про то, что тот человек должен был думать мозгом, когда совал в щель свои драгоценные пальцы. Я про другое. Мой папа тоже учился в музыкальной школе. И у него тоже была травма руки. И да — он не стал музыкантом. Хоть может, он и так бы не стал. Кто знает-то? Так вот. Он живет, работает на «Гремучей» и еще что-то пишет, фантастику какую-то, я точно не знаю. Но у него даже книжки есть. Много. Просто они взрослые, я не читала. И с ним все хорошо, понимаешь? 

Феликс поднял на Тюшу странный взгляд. Как будто хотел то ли ударить, то ли поцеловать. То ли она все придумала. 

— Не надо меня утешать, хорошо? — сказал он бесцветным голосом. — Не надо придумывать папу. 

— Папу придумывать? — взбесилась Тюша. — Ладно! Сейчас мы их найдем, и я его уговорю. Он тебе сам все расскажет. Не придуманный. 

— Расскажет так расскажет, — начал было Феликс и осекся. 

Они одновременно услышали шум водопада. И этот шум был совсем не похож на плеск первого шлюза. 

 

*** 

Их подхватило сильным течением, и Тюша поняла, что вот теперь они не справятся. Вода пенилась, превращаясь в волны с барашками, хоть до второго шлюза было еще далеко. По крайней мере, Тюша его не видела и Феликс не видел. 

— Если на волнах пена — это волнение в пять баллов, — зачем-то вспомнила Тюша. 

— Шесть, — поправил Феликс. 

— Папа говорил — в пять, — не отступила Тюша. 

— Хорошо, — кивнул Феликс. — Значит сейчас пять баллов по шкале твоего папы. 

Лодку подняло волной, тряхнуло и понесло вниз, как сани с горки. 

— Ой, нет! — пискнула Тюша. — Это не пять! Это все шесть. И по тебе, и по папе. А-а-а-а! Ты знаешь, как папу звали с детства? Рихтер! Рихтер его звали. Все, даже мама. Значит! 

Лодку подбрасывало и кидало вниз, поэтому Тюша говорила отрывисто, будто читала стихотворение, написанное лесенкой. 

— Это! Шесть! Баллов! По Рихтеру! 

— Принято! — кивнул Феликс и вцепился в весла. 

Не сразу, но Тюша сообразила, что он пытается вырулить к берегу. Только поздно он начал это делать, река не хотела отпускать ни лодку, ни их. Ей понравилась новая игрушка или, наоборот, разозлила, и она хотела ее швырять и швырять, пока не наиграется. 

Тюша увидела катер и шлюз одновременно. Катер был хорошо знакомым, родным, на нем она ездила с родителями, он качался на волнах в прибрежной заводи, а шлюз оказался огромным живым чудовищем, как будто река, пусть грозная, но понятная, превращалась во что-то совсем другое, ревущее, темное, неизвестное и от неизвестности в сто раз более страшное. 

— Папа! — заорала Тюша так, что у самой заложило уши. — Па-па! 

Наверное, он бы не услышал их, но Тюша сообразила, что в кармане плаща лежит свисток. Так было всегда. В каждом плаще, в каждом спасательном жилете были эти свистки. «Чтобы распугивать акул!» — хихикала Тюша. И иногда распугивала. Не акул, конечно, а тех, кто был рядом. 

Сейчас, первый раз в жизни, она вытащила свисток безо всякой улыбки, сжала его губами и дунула. Она не высвистывала ни сигнал «SOS”, ни что-то еще, просто набирала воздух и выдыхала его в узкую пластмассовую щель. 

Тюша свистела и не понимала, где родители. А потом увидела катер ближе и рассмотрела все неплохо. 

Отец сидел на корме, у мотора, одну руку опустив на румпель, а второй быстро то ли печатал что-то, то ли рисовал схемы в серебристом планшете. Мама полулежала на средней скамейке, прикрывая собой от брызг ноутбук, ее пальцы летали над клавишами с такой скоростью, что почти сливались с пространством. 

Родители были так увлечены, что услышали Тюшин свист только после третьей трели, когда она уже отчаялась и почти поверила — их не заметят, и лодку унесет неизвестно куда. 

Первым поднял голову отец, ахнул, произнес что-то быстрое и Тюшей, конечно, не услышанное. А потом скинул планшет маме на колени и развернул катер по большой дуге, нагоняя лодку. 

 

*** 

Тюша не понимала, что происходит, и даже, наверное, не хотела понимать. 

Родительский катер мчался к ним на самой большой скорости, которую только можно было выжать при таких волнах из мотора. Лодку по-прежнему несло к шлюзу, теперь уже открывшемуся из-за берегов во всей красе многометрового обрыва и черных створов. И это бы ладно. Это Тюша пережила бы. 

Но в небе, собираясь клочьями с западного горизонта, росла гигантская туча. Она меняла оттенки от фиолетового до черного, нависала все ниже, словно хотела прижаться к реке и слиться с ней. У Тюши мороз пошел по коже, когда она представила, какой из этой тучи прольется дождь. 

— Надо успеть до, — шепнул Феликс.— Иначе нас всех размажет. 

Он окончательно вымок от пены и брызг, волосы прилипли ко лбу, щеки стали даже не розовыми, а с малиновым отливом. Но почему-то именно сейчас его лицо показалось Тюше не просто красивым. Она не могла объяснить, почему, но подумала, что не забудет его вот такого никогда, сколько бы им еще ни случилось жить. 

Тюша вертела головой, чтоб видеть и родителей, и тучу, и шлюз. А увидела второй катер. Тот, который уже видела сегодня. Он снова несся, глиссируя по волнам, как будто Виктор не боялся ни ветра, ни шлюза, ни тучи — ничего на свете. 

Родители его тоже увидели, мама оторвалась от своих экранов и замахала руками. Это было не приветствие, даже Тюша поняла. Это было отчаянное: «Стой!» Но Виктор не остановился. Он посигналил короткой пронзительной трелью, послал маме воздушный поцелуй и, не снижая скорости, вылетел за грань видимости. Туда, где река с грохотом падала вниз, а туча сверкнула первой ломаной молнией. 

Тюша вскрикнула и прикрыла глаза. Все. Хватит. Она не будет на это смотреть. Она не железная. Она — обычная маленькая девочка, и пусть ее уже кто-нибудь спасет, потому что спастись самой у нее точно не получится. 

Кажется, она даже заплакала. 

А потом поняла, что и движение, и качка почему-то прекратились, и только шум воды напоминал о том, что она на реке. 

И уже через мгновенье Тюшу обнимали и отец, и мама, а она цеплялась за их одежду и не могла сказать ни слова. А потом вырвалась и побежала обнимать Феликса. И вот уже тогда ни слова не говорили родители. 

А течение на реке исчезло. И волны утихли. И туча растворилась в глубокой небесной голубизне, будто и не было. 

 

 

Эпилог 

 

«Это был обычный город. В меру дождливый, в меру серый, в меру каменный, в меру многолюдный. И без всякой меры пронизанный легендами и ложью. 

Но иногда ложь оборачивалась правдой, а легенды превращались в научные гипотезы. Город жил долго, всякое бывало. 

Однажды в научно-исследовательском институте с трудно выговариваемым названием и еще более трудно запоминающейся аббревиатурой ученые нашли доказательства, что тема «Мультиверсум», которой они занимались последние годы, не просто перспективна. Она близка к тому, чтобы от теоретических исследований перейти к практическому изучению пусть не множества, так хотя бы одного параллельного мира. Впрочем, как часто это бывает, для более глубоких исследований были нужны деньги, а найти их оказалось не так-то просто. И тема «Мультиверсум» чуть не забылась и не затерялась среди других тем, но однажды к институту подъехала неказистая с виду машина. Если чем она и отличалась от других похожих, то только густотой тонировки стекол и глубиной блеска корпуса. И еще номера у нее были необычные. Вроде бы именные, а вроде и не совсем. 

После визита владельцев автомобиля со странными номерами деньги на исследования по теме «Мультиверсум» нашлись в количестве практически неограниченном. 

Ученые работали в две смены, теорию подкрепила практика и вскоре работа подошла к завершающему этапу. 

А потом заказчики, у которых денег хватало на все и еще немного, ясно понимавшие, что в этом городе им скоро не жить, в силу сотни объективных причин, да и в других городах и странах, доступных полиции — тоже, решили, что достаточно. Ученые сделали свое дело. Заказчики смогут уйти в параллельный мир и там их никто не найдет. Вот только им показалось, что в суть разработки посвящено слишком много сотрудников института.  

И последние из заказчиков, уходя из этого мира в соседний, уничтожили тех, кто слишком много знал. 

Ученых, управлявших переносом людей из мира в мир, не стало, но пути переноса остались, и пространство в них и рядом рвалось и комкалось, сходя с ума и не возвращаясь обратно. 

Хуже всего дело было в зонах, очерченных вокруг института и специально предназначенных для практического исследования «Мультиверсума». Там даже погода сходила с ума, давление то поднималось до максимума, то падало до нижнего предела, и шли дожди. Дожди, дожди, дожди. И переходы открывали пространства соседних миров при каждом». 

— Это невозможно читать! — возмутилась Тюша, отодвигая планшет. — Кто написал такое безобразие? 

— Да уж не твой папа точно, — кивнул Феликс. — Он бы даже про это написал так, что было бы не оторваться. А, кстати, почему он не напишет? Он же знает об этой истории все или почти все? Он же был и в том мире, и рядом, и везде. 

— А потому, — объяснила Тюша, — что он пишет фантастику. А это никакая не фантастика. Это реализм. А реализм у нас мама пишет. Вот мама, может, когда-нибудь и соберется. Тем более, у нее уже есть наброски. Помнишь, мы читали про Рихтера и Ангелину? 

Она подумала немножко и фыркнула: 

— Хотя я с трудом представляю, как мама будет писать про спутанные кванты и квантовую теорию сознания. 

— Ну это и не обязательно. 

— Да? А как она тогда объяснит, почему в том мире у Рихтера не была сломана рука? 

— Не знаю, — признался Феликс. — В крайнем случае, про это ей напишет твой папа. Могут же они стать соавторами? Хотя бы раз в жизни? Тем более, теперь, когда все это закончилось и твоему папе не нужно караулить шлюз на «Гремучей», и вы все живете вместе? 

— А хорошо, что закончилось. И что твоего папу мы тогда нашли на острове. И, может быть, даже, что Виктор… Ну который когда-то был Вик Томов, остался там навсегда. Он же сам сделал выбор. Просто понял, что закрывается последний проход, и он больше не сможет носить туда-сюда свои сувениры. Они же стоили безумно и тут, и там. 

Тюша задумалась. 

— Хотя, он не поэтому решил остаться там. У него там жена. Ты просто не в курсе. Помнишь, мы читали в маминых набросках про девочку со шрамом на лбу? То есть, тут у нее был шрам, а там не стало. Вот она вышла за Вика замуж, когда выросла. А он был здесь, когда услышал, что последний проход закрывают и рванул сначала на «Гремучую». Он думал, что в дождь его прямо оттуда перенесет, куда нужно. Но там уже все сбоило, и его из того мира фактически выбросило на полпути. И ему пришлось переходить через шлюз. Это был его последний шанс. 

— Тогда все правильно, — решил Феликс. — Раз там семья, что ему тут делать? Он же там и жил все эти двадцать лет, пока ничего не проявлялось? 

— Ага, — подтвердила Тюша. — А когда в их мире тоже сделали разработку типа нашего «Мультиверсума», все повторилось. Только теперь инициатива шла с их стороны. И Вик попробовал ненадолго вернуться. Наверняка чего-нибудь туда перетащил. Он же иначе не может. 

— Ну да, — кивнул Феликс. — Кстати. Я давно хотел тебе сказать… 

Тюша замерла. Ладони вспотели, щеки вспыхнули. Она осторожно посмотрела на Феликса. Неужели? 

— Хотел сказать, но стеснялся. А теперь раз такая тема пошла, то самое время. А давай мы с тобой тоже про это напишем? Вместе? Ну хотя бы рассказ? 

 

 

// // //

Комментарии

Нужно войти, чтобы комментировать.